|
Удивительно устроен человек — он огорчается, когда теряет богатство, и равнодушен к тому, что безвозвратно уходят дни его жизни (Абу-ль-Фарадж)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
| из цикла "Мои Израильские зарисовки" | Аделина и безвременье | Аделина сидела на полу возле огромного во всю стену окна. Стекло было чисто вымыто и не создавало ощущения преграды. Аделина в позе «лотос». Она так сидела не потому, что любила йогу или была увлечена буддизмом, а потому, что ей с детства было так удобнее. Она садилась в позу «лотос», когда ей хотелось просто ни о чем не думая созерцать. Небо в окне простиралось всеми тонами голубизны от середины до самого необъятного верха. Ни облачка, ни пёрышка. Безупречная чистота синего, голубого, лазурного. Они переплетались тонкими полосами друг с другом, как будто ловили взгляд Аделины в свою хитрую невидимую ловушку. А внизу под небом лежало и дышало полной грудью море. Оно было тоже синим, лазурным и голубым, и тоже переплеталось полосами, перетекая из одного оттенка в следующий, и следующий, и еще, и их были миллионы. Море дышало, вибрировало, волновалось. Отблески мелкой ряби резали глаза Аделины, и она начинала немного прищуриваться, чтобы не ослепнуть от великолепия. Еле заметная линия горизонта, издававшая слабо-сиреневое свечение, разделяла двух великанов, чтобы они не раздавили маленький треугольный парус, протискивавшийся между ними, двигавшийся невыносимо медленно.
Аделина отвела взгляд от окна и посмотрела на пол перед собой. Ее привлекло слабое движение. По ковру полз мелкий паучок. Он надеялся остаться незамеченным и быстро-быстро перебирал лапками, чтобы очутиться в безопасной щели между диваном и шкафом. Аделине мешали разглядеть незнакомца зеленые концентрические круги перед глазами, ослеплявшие ее после долгого наблюдения за блестящим морем. Аделина протянула руку и подставила паучку длинный ухоженный палец с ярко-красным ноготком, чтобы паучок пополз по нему. Паучок не заметил никакого подвоха и добровольно пополз по пальцу. Аделину начали покалывать по спине и шее щекотливые мурашки. Паучок полз и полз вверх по руке, по локтю, по плечу. Аделина скосила глаза, подняла вверх руку и наблюдала за смешным дурачком. Вот он ползёт в надежде на спасение, а сам и не понимает, что уже в ловушке.
Когда-то давно в детстве Аделина ужасно боялась насекомых. Она отказывалась ездить на дачу, не хотела в пионерский лагерь, и вообще не любила лето. Жужжание пчел, мух, ос, любое движение в траве вызывали в ней настоящую панику. Однажды Аделина увидела, как дедушка насаживал червяка на крючок удочки и упала в обморок.
Теперь же она стала другой. Теперь Аделина прочувствовала, насколько насекомые безопаснее, чем люди. После предательства мужа, оставшись совершенно одна, она перестала бояться мелких невинных созданий.
Когда Аделине поставили диагноз, она не сразу его осознала. Приняла спокойно. «Сейчас всё лечат. Мы справимся». Так муж сказал ей: «Мы справимся! Мы пройдём это вместе!» И сразу после операции ушёл. Совсем. Навсегда.
Предательство нельзя простить. Но его можно пережить. И Аделина смогла это сделать. И вот она сидит на полу своего номера в гостинице, смотрит на паучка и радуется, что она жива. Как это было бы странно еще два месяца назад. А в будущем, лет через десять, покажется наверное совсем смешным. Прошлое и будущее соединились сейчас для Аделины в безвременье, оказавшееся сладким, нежным, необъятным, как сказочная «медовая река - молочные берега». Аделина ощущала нежное прикосновение вечности к своему телу, к своему пространству внутри. Оно пронизывало ее всю и грело, насыщало молоком жизни.
Аделина легла на ковёр и закрыла глаза, оставив паучку свободный выбор, продолжать ли ползти по ее шее или спуститься на паутинке на пол. Она ощущала несколько мгновений его лапки возле ключицы. И вслушивалась в тишину. Но тишина пропала. Глухо выбивало ритм сердце, спокойно вверх-вниз качалось дыхание. Еще немного и Аделине начало казаться, что она слышит, как течёт кровь по ее обожженным химией сосудам. Кровяные тельца как будто шуршали, стараясь донести кислород, какой еще остался, до измученных гамма-лучами клеток.
Резкий стук в дверь нарушил безвременье. Аделина поднялась и медленно, придерживаясь за стенку, пошла открывать.
Водитель из клиники. Пора снова на процедуру. Израильские врачи будут еще и еще бороться за нее… | |
| Автор: | JZ | | Опубликовано: | 07.06.2022 23:29 | | Просмотров: | 3189 | | Рейтинг: | 70 Посмотреть | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
М. Б.
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
|
|
