Тёплое беззаботное бабье лето заканчивалось, и осень, нагромождая небо тёмными грузноватыми тучами начинала вступать в свои права.
Детская площадка посреди большого двора на некоторое время стихла, отпустив младших школяров по классам. Немногочисленные молодые мамочки приводили сюда своих розовощёких чад побегать по мокрым, от накрапывающих дождиков, слегка присыпанным опавшей желтой листвой, асфальтным дорожкам. Те родительницы, что поактивнее, шли на площадку подальше – она была побогаче оборудована всякими горками-лазалками, вертушками-покатушками и прочим. Но это было до той поры, пока в нашу песочницу не привезли великолепный, светло-желтый, искрящийся на редком солнце, хрустящий под ногами песок. Его насыпали так много, что мелкоте он казался огромной горой, на склонах которой хватало места всем. Там строили автострады для игрушечных автомобилей, затем пробивали туннели для этих автострад. Там выкладывались величественные дворцы на обрыве, под которым детскими ведёрками заливались пруды с грациозно плывущими резиновыми уточками.
Но главным развлечением были куличики. И королём здесь был Вадик, мой ровесник, с которым мы, к тому же, жили в одной парадной. Среди детворы, лепившей куличики, он был законодателем мод и непререкаемым авторитетом. Его куличики всегда имели совершенную, литую форму. Они никогда не разрушались и не крошились от вибраций, постоянно сотрясавших песчаную горку, их, казалось, обходит моросивший дождик, они всегда находили себе лучшее место для композиции, будто специально вылезая под объективы мамочкиных восторгов. Если Вадик ставил куда-то куличик, тот, словно идол у древних язычников, стоял нетронутым даже в самых проходных местах, вызывая какой-то первобытный трепет, и машинки, толкаемые детскими ручками по прорытым автострадам, уважительно гудели приветственными клаксонами.
Руки Вадика быстро покрылись цыпками от бесконечного копания в мокром песке, под его постоянно шмыгающим носом, от вытирания грязными ладошками, образовались красные корочки, от но он не замечал каких-то бытовых мелких неурядиц, его трудно было увести с площадки и глаза его горели от страстной любви к искусству малых песчаных форм. Поскольку его преследовали подражатели, он не мог стоять на месте, и, вместо одиноких, гордо стоящих куличиков, стали появляться многоуровневые стройные композиции. В какой-то момент Вадик решил обзавестись помощником, и, поскольку мы жили рядом, он, несколько свысока, предложил мне разделить его песочно-куличный триумф, и стать его подмастерье. Я не стал брать на себя такую ответственность, и мне оставалось лишь наблюдать быструю и уверенную работу его покрытых цыпками пухлых ручек, и изумлённых его работой, тихо перешёптывавшихся зрителей.
…
Труд и талант всегда приносят свои плоды.
В ту самую осень Вадику удалось уверенно откосить от армии. А меня призвали на два года.
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
