О его смерти я узнал из некролога в фойе института. Кроме обычного в подобных случаях сообщения дат рождения и кончины, в нем говорилось, что в результате трагического события ушел из жизни студент пятого курса Самарин Павел Игнатьевич.
Потрясенному неожиданной новостью, мне оставалось только гадать, что кроется за словами «трагическое событие», пока встреченный по дороге в лекционный зал одногруппник Самарина не прояснил подробности из рядя вон выходящего происшествия.
Оказалось, днем ранее один из студентов, деливших комнату в общежитии с Павлом, отмечал свои именины. Компания собралась немаленькая. По мере того, как пустели бутылки с алкоголем, голоса звучали все громче, а воздух делался все более сизым от табачного дыма.
Некурящий Самарин в общем гвалте по своему обыкновению участия не принимал. Он распахнул окно и уселся, свесив на улицу ноги, на подоконнике пятого этажа. Никто, наверное, теперь не узнает, что случилось на самом деле: неловко ли он повернулся или неожиданно закружилась голова. Словом, некая роковая случайность, которая, конечно же, имела место, так и осталась неизвестной.
Его отсутствие заметили не сразу. Когда кто-то из компании, наконец, обратил внимание на одиноко стоящую на подоконнике недопитую бутылку вина, внизу под окном вокруг тела Павла уже начинали собираться люди.
***
Ростом чуть выше среднего он был нетороплив как майский жук. Сходство с этим насекомым добавляла некоторая полнота. Нельзя сказать, чтобы она была чрезмерной. Вовсе нет. Просто при взгляде на него в голову приходило, что к годам пятидесяти он обязательно обзаведется внушительной комплекцией. Да, еще были очки в роговой оправе, которые придавали ему какой-то интеллигентно-гуманитарный вид, но никак не будущего инженера.
Не сказать, чтобы он был замкнутым человеком, но и общительным его назвать сложно. Заговоришь с ним, он охотно вступит в беседу, но первым ее никогда не начнет, и тем более не станет вступать в какой-нибудь спор.
Подобное поведение представлялось мне странным. Время на дворе было такое, что казалось, сам воздух пропитан бурными дебатами в ожидании, как представлялось многим, нужных позарез стране перемен. Жаль, конечно, что никому в голову не пришло задуматься, к каким последствиям они приведут, но что было, то было. В обществе преобладало нетерпеливое желание расстаться с изрядно наскучившим застоявшемся прошлым. Словом, это были годы, пришедшие на смену романтическим временам, в которых самым позорным считалось прозябание в благополучии.
Познакомились мы в редколлегии факультетской стенгазеты, и быстро наловчились писать вместе тексты. Как-то окончив очередную заметку, мы разлили по стаканам остатки дешевого вина, неизменно сопровождавшего наши потуги на литературное творчество, и я, дав вдруг волю своему любопытству, спросил, не надоело ли ему соглашаться со всеми.
- С чего ты взял, - удивился он, - что я всем поддакиваю?
- Никому не перечишь…
- Так что?
- Ну вроде как у тебя своего мнения нет.
- Зря ты считаешь так. Споры ведь только плодят вражду, а менять ничего не меняют.
- Думаешь? – с сомнением покачал я головой.
- Иначе б не говорил.
Такой вот вышел у меня с ним разговор в начале нашего знакомства.
***
Как ни плодотворен был наш творческий союз, особо приятельские отношения между нами не задались. Сводил нас вместе только выпуск очередной стенгазеты. В последний раз случилось это незадолго до злополучного дня рождения соседа Самарина по общежитию.
Настроение у меня тогда было аховое. Учеба в институте подходила к концу, а перспективы на будущее никак не хотели становиться яснее. Наоборот, контуры этого будущего делались неопределеннее, словно их с глумливой безаппеляционностью размывал некий туман.
Ничего дельного в голову не приходило, и я не мог выжать из себя ни единой толковой строчки.
- Что с тобой? – в конце концов спросил Самарин.
- Сам не разберу.
- Бывает, - подтвердил он в привычной манере третейского судьи и тут же разбудил во мне желание выбить его из набившей изрядно оскомину колеи невозмутимой рассудительности.
- Слушай, тебе никогда не хотелось послать учебу к черту?
- Зачем?
- Чтобы в жизнь как в омут с головой окунуться.
- Нет.
- Карьеру собрался делать?
- Не хотелось бы. Ничего хорошего в ней нет. Один интерес тогда - повыше взойти по служебной лестнице. Я по отцу это знаю.
- Определяться надо бы нам, однако, – все-таки двадцать два уже скоро стукнет.
- Самое время, - согласился он. – Только рубить с плеча не годится. Присматриваюсь я пока.
- Ну и как, что-нибудь яснее становится?
- Не очень, - признался он, и мы на полминуты, наверное, погрузились в молчанье.
***
На похоронах Павла никто из его студенческого окружения не присутствовал. Родители увезли тело сына в небольшой городок километрах в сорока от Казани, и там в кругу родственников и знакомых предали земле.
Около года потом, пока не окончилась учеба моя в институте, проходя мимо того злосчастного общежития, я всякий раз невольно бросал взгляд на окно, с подоконника которого упал Павел. Оно ничем не отличалось от других окон и это обстоятельство вызывало у меня стойкое недоумение. Вроде как, обнаружил я, что мир устроен как-то не так, и крепла уверенность, что следовало бы изменить кое-что в его устройстве, но что именно изменить придумать не мог. Ничего путного попросту не приходило в голову мне тогда, да признаться, и теперь не приходит.
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
