Вот незадача – завтра в командировку. И куда?! Был бы город как город, а то захолустье проб негде ставить. Одно радует, неподалеку он. К тому же, вроде, на один день – туда и обратно. Ну это только, если никакая заковыка вдруг не случится. Тогда возможно там и заночевать придется. В общем, от греха подальше придется взять смену белья. Это никогда не помешает. Да и не одна я еду.
Соломин, конечно, весь из себя такой деловой, но, что у него на уме, иди знай. Ему, правда, за сорок с большим хвостиком. Ну так известно, седина в бороду – бес в ребро. На последнем корпоративе он странно как-то поглядывал в мою сторону. Так что…
Только вот какой гарнитурчик взять: голубенький или красный. В красном, само собой, я сексуальней, особенно грудь эффектно смотрится. Голубой тоже ничего. Жаль, не тот сейчас случай. С мужика, дык, станет! Еще подумает, будто я специально приготовилась к интиму с ним. Нет! Решено, беру белые кружевные трусики и в тон им бюстгальтер. Предстану, если что, эдакой скромницей. Захочешь – не подкопаешься. Ну это так, на всякий пожарный.
Честно говоря, даже смешно подумать, я и Соломин в одной постели. Он вообще не в моем вкусе. Кто ему позволит какие-то вольности. Тем паче у меня принцип - на работе никаких романов…
Но ведь всякое может случиться...
Зато меня умничку никто и ничто врасплох никогда не застанет.
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
