Философия целый век бьется, напрасно отыскивая смысл в жизни, но его — тю-тю: а поэзия есть воспроизведение жизни, и потому художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует
Представляете, зима. Ночь – сказка! В воздухе ни ветерка, а в нем, празднично искрясь в свете фонарей, с эдакой вальяжной неторопливостью падают хлопья снега. И не так, чтоб очень морозно. Градусов десять-двенадцать, никак не больше.
А я только что со стихийного междусобойчика. Зашел к сокурсникам на минутку в общежитие и припозднился. По какому поводу? Да черт его знает! Сейчас не вспомнить. Да и не к чему - поводов выпить у студентов немерено, все не упомнишь.
Вышел на улицу, вдохнул свежий воздух, после прокуренной-то наскрозь комнаты, и замер как вкопанный. Мало того, шапку снял и голову под снег подставил. Хорошо как!
Тут и появился он. Он – это Генка Бурыкин, абсолютно ничем не примечательная личность. Если б кому-то пришла мысль объявить конкурс на самого неприметного студента на курсе, он без труда занял первое место, причем с большим отрывом от ближайшего конкурента.
Возникнув из темноты, сокурсник замер на секунду шагах в четырех, а потом решительно подошел и, глядя пристально мне в глаза, сказал:
- Подумай, что скажет инопланетный разум, увидь он тебя сейчас?
Я опешил, но только на миг, и, хмыкнув, показывая, что и сам не против повалять ваньку, возразил:
- Откуда пришельцу здесь взяться?
- Оглянись, - снисходительно усмехнулся он, - они кругом. Слепой и тот их заметит, если захочет, конечно.
Озадаченно глянув на него, чтобы понять, разыгрывает он меня или просто дурачится, я так и остался в недоумении - Бурыкин по своему обыкновению был серьезен.
- Наблюдают они за нами и диву даются. Стоило вот преодолевать такие пространства, чтобы увидеть здесь пьяного студента.
Этими словами он меня окончательно сбил с толку. Я изумленно вытаращился на него и секунд на пять лишился дара речи, а он себе продолжал:
- Люблю вот в небо смотреть. Когда начинаешь понимать, какое оно огромное, поневоле станешь думать, не может быть, чтобы там не нашлось ни единой живой души. И ведь так оно и есть. Мало того, души эти куда разумнее, чем мы, и, помяни мои слова, они помогут нам стать на правильный путь.
Бурыкин прищурился куда-то мимо меня и прибавил, будто совсем уж разговаривая сам с собой:
- Ведь кто хоть раз глянет, что у нас творится, равнодушным уже не останется. Только сложное это дело: за века такой клубок из всякой дряни скрутился, все так перепутано там, что даже тем, кто оттуда, - тут он ткнул пальцем в небо, - разобраться, что к чему не просто. Знаешь, почему?
- Нет, - мотнул я головой.
- В ниточке вся проблема кроется. Той единственной, за которую потяни, и весь клубок мигом распустится.
Я почувствовал, как из головы выветривается всякая хмель:
- Ты всерьез?
- Когда я шутил?
Что правда, то правда: такого случая на моей памяти не было.
- Не торопятся, однако, они на связь с нами выйти, - заметил я.
- Это смотря с кем, - с таинственным видом проронил он.
Я ухмыльнулся:
- Они что, с тобой в контакт вступили?
- Само собой, - ничтоже сумнящеся ответствовал Бурыкин. – Откуда, по-твоему, я про ниточку узнал?
Своим вопросом он поставил меня в тупик, и я не сразу нашелся с ответом.
– Видишь, кое-что до тебя доходить стало, - назидательно проговорил он и, не простившись, скрылся за дверью общежития.
Такая вот однажды случилась история.
Признаюсь, время от времени потом меня подмывало продолжить памятный разговор у дверей общежития, но однокурсник так и не дал ни разу для этого повода. Словом, что на него в тот вечер нашло, по сей день для меня загадка.
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
