Представляете, зима. Ночь – сказка! В воздухе ни ветерка, а в нем, празднично искрясь в свете фонарей, с эдакой вальяжной неторопливостью падают хлопья снега. И не так, чтоб очень морозно. Градусов десять-двенадцать, никак не больше.
А я только что со стихийного междусобойчика. Зашел к сокурсникам на минутку в общежитие и припозднился. По какому поводу? Да черт его знает! Сейчас не вспомнить. Да и не к чему - поводов выпить у студентов немерено, все не упомнишь.
Вышел на улицу, вдохнул свежий воздух, после прокуренной-то наскрозь комнаты, и замер как вкопанный. Мало того, шапку снял и голову под снег подставил. Хорошо как!
Тут и появился он. Он – это Генка Бурыкин, абсолютно ничем не примечательная личность. Если б кому-то пришла мысль объявить конкурс на самого неприметного студента на курсе, он без труда занял первое место, причем с большим отрывом от ближайшего конкурента.
Возникнув из темноты, сокурсник замер на секунду шагах в четырех, а потом решительно подошел и, глядя пристально мне в глаза, сказал:
- Подумай, что скажет инопланетный разум, увидь он тебя сейчас?
Я опешил, но только на миг, и, хмыкнув, показывая, что и сам не против повалять ваньку, возразил:
- Откуда пришельцу здесь взяться?
- Оглянись, - снисходительно усмехнулся он, - они кругом. Слепой и тот их заметит, если захочет, конечно.
Озадаченно глянув на него, чтобы понять, разыгрывает он меня или просто дурачится, я так и остался в недоумении - Бурыкин по своему обыкновению был серьезен.
- Наблюдают они за нами и диву даются. Стоило вот преодолевать такие пространства, чтобы увидеть здесь пьяного студента.
Этими словами он меня окончательно сбил с толку. Я изумленно вытаращился на него и секунд на пять лишился дара речи, а он себе продолжал:
- Люблю вот в небо смотреть. Когда начинаешь понимать, какое оно огромное, поневоле станешь думать, не может быть, чтобы там не нашлось ни единой живой души. И ведь так оно и есть. Мало того, души эти куда разумнее, чем мы, и, помяни мои слова, они помогут нам стать на правильный путь.
Бурыкин прищурился куда-то мимо меня и прибавил, будто совсем уж разговаривая сам с собой:
- Ведь кто хоть раз глянет, что у нас творится, равнодушным уже не останется. Только сложное это дело: за века такой клубок из всякой дряни скрутился, все так перепутано там, что даже тем, кто оттуда, - тут он ткнул пальцем в небо, - разобраться, что к чему не просто. Знаешь, почему?
- Нет, - мотнул я головой.
- В ниточке вся проблема кроется. Той единственной, за которую потяни, и весь клубок мигом распустится.
Я почувствовал, как из головы выветривается всякая хмель:
- Ты всерьез?
- Когда я шутил?
Что правда, то правда: такого случая на моей памяти не было.
- Не торопятся, однако, они на связь с нами выйти, - заметил я.
- Это смотря с кем, - с таинственным видом проронил он.
Я ухмыльнулся:
- Они что, с тобой в контакт вступили?
- Само собой, - ничтоже сумнящеся ответствовал Бурыкин. – Откуда, по-твоему, я про ниточку узнал?
Своим вопросом он поставил меня в тупик, и я не сразу нашелся с ответом.
– Видишь, кое-что до тебя доходить стало, - назидательно проговорил он и, не простившись, скрылся за дверью общежития.
Такая вот однажды случилась история.
Признаюсь, время от времени потом меня подмывало продолжить памятный разговор у дверей общежития, но однокурсник так и не дал ни разу для этого повода. Словом, что на него в тот вечер нашло, по сей день для меня загадка.
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
