Во дворе восемнадцатиэтажного дома стоял мусорный бак. Большой такой, с крышкой, которая обычно была открыта, как у шкатулки, свисала и почти касалась асфальта. Бак был ещё не старый, крепенький, выкрашенный в зелёный цвет. Хотя, на одной из его стенок, снаружи маленькой ранкой виднелось коричневое пятнышко ржавчины. Никто не догадывался, что в том месте находилось сердце бака. Да, да, сердце! Иногда болело, иногда радовалось, но главное, умело любить.
А ещё у бака было имя. Барк. Имя ему нравилось, потому что так назвала его маленькая девочка, которая недавно научилась выговаривать «р». Она пришла с мамой выбросить пакет с мусором и спросила:
- Ма, а почему барк такой большой? И зелёный, а не красный?
- Не барк, а бак, - ответила мама.
- Нет, барк! Мне так нравится! – весело сказала девочка.
- Ну, ладно. Барк, так барк. Большой – чтобы много мусора вместилось. А зелёный – ну не знаю. Наверное, под цвет травки и листочков у деревьев.
Девочка с мамой тогда ушли, а у бака появилось имя. Его сердце радовалось.
Днями Барк работал, принимая в себя пакеты с мусором, пластиковые бутылки, картонные коробки и разные другие отходы. А по ночам он отдыхал и даже дремал. И снилось ему, что люди бросают не мусор, а разноцветные пластиковые шары, которые так приятно шелестели, соприкасаясь друг с другом…
Однажды утром сквозь дрёму Барк почувствовал, как на бортик одной из его стенок кто-то запрыгнул. Он проснулся и увидел, что по нему прохаживается ворона. Птица была чем-то озабочена и поэтому передвигалась быстро и как-то нервно. Наверное, она голодна, подумал Барк. Он знал, что в одном из пакетов, жёлтом, было что-то съедобное. Тем временем, ворона залетела внутрь бака и стала распарывать клювом какой-то другой пакет. «Нет же, нет, не этот! – подумал Барк, - вон тот, жёлтый!» Он напряг свои мысли, посылая импульсы вороне, и она вскоре стала распарывать жёлтый пакет. Барк облегчённо вздохнул и залюбовался вороной, поедающей остатки чьей-то трапезы. У птицы были чёрные перья, блестящие на солнце, цепкие лапки с острыми коготками, очаровательный хвост, похожий на веер.
Насытившись, ворона взлетела на бортик и стала по нему прохаживаться. От кожаных лапок исходило приятное тепло, отчего сердце Барка таяло, как мороженое в солнечный день.
Ворона стала прилетать каждый день. Она ходила по бортику, говорила приветственное «Карр!». Так здоровалась. Научилась выбирать «вкусные» пакеты. А Барк уже не представлял свою жизнь без своей чёрной красавицы. Он случайно узнал из разговоров людей, что вороны любят всё блестящее. И всегда старался, чтобы серебристые обертки от шоколадок и конфет были на видных местах. Ворона так любила ими шелестеть! Теперь, если Барк дремал, ему снилась его возлюбленная, играющая блестящими вещичками: золотыми колечками, цепочками, брошками и драгоценными камнями.
Так проходили дни, месяцы. Пережили зиму, когда холода морозным спрутом сковывали всю округу. Птицы бедствовали от недостатка корма. Но их выручали люди, развешивающие кормушки, и, конечно, мусорные баки.
Наступила весна. Холода ушли, стала появляться трава, начали распускаться листочки. Ворона прилетала к Барку, и он окружал её своей любовью. Но с некоторых пор ворона стала прилетать не одна, а с ещё одной вороной. Более крупной и деловитой. Барк не был орнитологом, да и вообще, не умел читать. А то бы он узнал слово "самец". Но люди в округе не называли ворон мужского рода самцами. Потому Барк довольствовался тем, что слышал. Его сердце огорчалось, пятно ржавчины стало увеличиваться. Барк ревновал подругу к её приятелю, но никак не мог это выразить. Приходилось принимать всё как есть. С другой стороны, он видел, что его возлюбленная счастлива, и это придавало ему силы дальше жить. Он с головой ушёл в работу, а по ночам ему снились кошмарные сны, где его ворона и этот крылатый черный проходимец вили совместное гнездо на ветвях старой акации.
Но самое страшное было впереди. Однажды ворона пропала. Её не было день, два, месяц, другой… Барк не знал, что и думать. Сердце болело, пятно ржавело и увеличивалось. Когда шли дожди, Барк плакал, и его слезы смывались потоками небесной воды. Мусор намокал, становился тяжелее и распирал дно и стенки бака. Физическая боль заглушала боль душевную. Становилось легче, хоть и не надолго.
Однажды в конце лета, утром, когда Барк досматривал последний страшный сон, он вдруг снова ощутил тепло кожаных лапок. Это было то прежнее тепло, когда сердце замирало и таяло. Но лапок было не две , а четыре. Барк окончательно пробудился, и если бы он умел улыбаться, то так и сделал бы. Ворона. Это была она, его черная любимая. Она почти не изменилась. Разве что стала более женственной, если можно так о птицах. Рядом с ней стоял молодой воронёнок, который только недавно научился летать.
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
