Во дворе восемнадцатиэтажного дома стоял мусорный бак. Большой такой, с крышкой, которая обычно была открыта, как у шкатулки, свисала и почти касалась асфальта. Бак был ещё не старый, крепенький, выкрашенный в зелёный цвет. Хотя, на одной из его стенок, снаружи маленькой ранкой виднелось коричневое пятнышко ржавчины. Никто не догадывался, что в том месте находилось сердце бака. Да, да, сердце! Иногда болело, иногда радовалось, но главное, умело любить.
А ещё у бака было имя. Барк. Имя ему нравилось, потому что так назвала его маленькая девочка, которая недавно научилась выговаривать «р». Она пришла с мамой выбросить пакет с мусором и спросила:
- Ма, а почему барк такой большой? И зелёный, а не красный?
- Не барк, а бак, - ответила мама.
- Нет, барк! Мне так нравится! – весело сказала девочка.
- Ну, ладно. Барк, так барк. Большой – чтобы много мусора вместилось. А зелёный – ну не знаю. Наверное, под цвет травки и листочков у деревьев.
Девочка с мамой тогда ушли, а у бака появилось имя. Его сердце радовалось.
Днями Барк работал, принимая в себя пакеты с мусором, пластиковые бутылки, картонные коробки и разные другие отходы. А по ночам он отдыхал и даже дремал. И снилось ему, что люди бросают не мусор, а разноцветные пластиковые шары, которые так приятно шелестели, соприкасаясь друг с другом…
Однажды утром сквозь дрёму Барк почувствовал, как на бортик одной из его стенок кто-то запрыгнул. Он проснулся и увидел, что по нему прохаживается ворона. Птица была чем-то озабочена и поэтому передвигалась быстро и как-то нервно. Наверное, она голодна, подумал Барк. Он знал, что в одном из пакетов, жёлтом, было что-то съедобное. Тем временем, ворона залетела внутрь бака и стала распарывать клювом какой-то другой пакет. «Нет же, нет, не этот! – подумал Барк, - вон тот, жёлтый!» Он напряг свои мысли, посылая импульсы вороне, и она вскоре стала распарывать жёлтый пакет. Барк облегчённо вздохнул и залюбовался вороной, поедающей остатки чьей-то трапезы. У птицы были чёрные перья, блестящие на солнце, цепкие лапки с острыми коготками, очаровательный хвост, похожий на веер.
Насытившись, ворона взлетела на бортик и стала по нему прохаживаться. От кожаных лапок исходило приятное тепло, отчего сердце Барка таяло, как мороженое в солнечный день.
Ворона стала прилетать каждый день. Она ходила по бортику, говорила приветственное «Карр!». Так здоровалась. Научилась выбирать «вкусные» пакеты. А Барк уже не представлял свою жизнь без своей чёрной красавицы. Он случайно узнал из разговоров людей, что вороны любят всё блестящее. И всегда старался, чтобы серебристые обертки от шоколадок и конфет были на видных местах. Ворона так любила ими шелестеть! Теперь, если Барк дремал, ему снилась его возлюбленная, играющая блестящими вещичками: золотыми колечками, цепочками, брошками и драгоценными камнями.
Так проходили дни, месяцы. Пережили зиму, когда холода морозным спрутом сковывали всю округу. Птицы бедствовали от недостатка корма. Но их выручали люди, развешивающие кормушки, и, конечно, мусорные баки.
Наступила весна. Холода ушли, стала появляться трава, начали распускаться листочки. Ворона прилетала к Барку, и он окружал её своей любовью. Но с некоторых пор ворона стала прилетать не одна, а с ещё одной вороной. Более крупной и деловитой. Барк не был орнитологом, да и вообще, не умел читать. А то бы он узнал слово "самец". Но люди в округе не называли ворон мужского рода самцами. Потому Барк довольствовался тем, что слышал. Его сердце огорчалось, пятно ржавчины стало увеличиваться. Барк ревновал подругу к её приятелю, но никак не мог это выразить. Приходилось принимать всё как есть. С другой стороны, он видел, что его возлюбленная счастлива, и это придавало ему силы дальше жить. Он с головой ушёл в работу, а по ночам ему снились кошмарные сны, где его ворона и этот крылатый черный проходимец вили совместное гнездо на ветвях старой акации.
Но самое страшное было впереди. Однажды ворона пропала. Её не было день, два, месяц, другой… Барк не знал, что и думать. Сердце болело, пятно ржавело и увеличивалось. Когда шли дожди, Барк плакал, и его слезы смывались потоками небесной воды. Мусор намокал, становился тяжелее и распирал дно и стенки бака. Физическая боль заглушала боль душевную. Становилось легче, хоть и не надолго.
Однажды в конце лета, утром, когда Барк досматривал последний страшный сон, он вдруг снова ощутил тепло кожаных лапок. Это было то прежнее тепло, когда сердце замирало и таяло. Но лапок было не две , а четыре. Барк окончательно пробудился, и если бы он умел улыбаться, то так и сделал бы. Ворона. Это была она, его черная любимая. Она почти не изменилась. Разве что стала более женственной, если можно так о птицах. Рядом с ней стоял молодой воронёнок, который только недавно научился летать.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
