— Лёшик, свобода! — воскликнула Марианна и улыбнулась своему белокурому восьмилетнему сыну.
— Да, мама! — ответил Лёшка и радостно засмеялся. Они обнялись, а потом, взявшись за руки, пошли по каменной мостовой одной из улочек ночной Барселоны.
Ещё час назад они сидели в гостиной небольшой квартирки на третьем этаже, где уже год как жили с Виктором, вторым мужем Марианны, отчимом Лёшки. Сегодня Виктор, как всегда, пришел уставшим с работы и перепортил всем настроение придирками и издёвками. Даже на Лёшку замахнулся. Всего-то из-за нечаянно пролитого на пол чая. Хорошо, что Марианна успела защитить сына. Оплеуха досталась ей.
Теперь Виктор храпел, как паровоз, а они, мать и сын, находились в гостиной. После инцидента не спалось. Лёшка сидел за столом и рисовал. Это помогало ему успокоиться. Марианна полулежала на бэушном , но еще крепком, диванчике и вспоминала...
Выехать в Испанию ей помог случай. В конце девяностых она нашла работу в кафе на набережной украинского города, в котором они тогда жили. Марианна пела под минусовки. Кафе было уличным, и чистый звонкий голос певицы был слышен далеко. Однажды к Марианне подошёл статный мужчина, представился мастером художественной сварки и выразил своё восхищение.
— Вам с таким голосом нечего здесь делать. Могу помочь вам уехать в Испанию. Официально. Я трудоустраиваю своих учеников в этой стране. Пусть ваш муж походит на мои курсы, поедет туда, а потом заберет вас.
И они рискнули. Мастер выполнил обещание. Виктор закончил учёбу и уехал в Испанию. Через два года вызвал Марианну с сыном.
Барселона радушно их приняла, поразила своей архитектурой, стариной, кажущейся беззаботностью и чувством постоянного праздника. Озорные верхушки пальм, красавицы магнолии, тёплое ласковое море, улыбки на лицах прохожих — всё это казалось доброй сказкой. Огорчало только резко изменившееся поведение Виктора. Он стал раздражительным и злым. Издевался над ребенком. Стал поднимать руку и на жену.
...Марианна резко вскочила с дивана.
— Собирайся, Лёшик, — сказала она тихо. — Мы от него сбежим.
— Правда? Вот здорово! — прошептал Лёшка и начал складывать вещи в рюкзачок.
Через пятнадцать минут они уже спускались по лестнице, твёрдо решив больше никогда не возвращаться в этот дом.
...Взявшись за руки, они шли по ночной Барселоне с рюкзаками, небольшой сумкой и с пятью евро. По пути купили по бутерброду и бутылку воды, а на последний евро приобрели игрушку — жирафика-дергунчика, который смешно подгибал ножки, если надавить на кнопку снизу. Они просто шли, неведомо куда, почти не зная местного языка, свободные и счастливые. Смеялись, пели, дурачились. И не думали о том, что будет завтра. Им было хорошо здесь и сейчас.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
