Вспомнилась вот река Оскол. Сейчас там снаряды рвутся и беспилотники с неба добычу выглядывают, а тогда…
Солнце в зените и борт о борт на водной глади две лодки. Одна надувная с подвесным мотором лоснится дорогой новизной, другая древней не бывает, дощатая плоскодонка.
В резиновой красавице подросток, это я, и персональный пенсионер из славного города Луганска. В деревянном челноке поджарый мужик по одежде из местных и давно не мальчик.
- Как рыбалка? – с нейтральной вежливостью любопытствует незнакомый доселе абориген.
- На уху хватает, - с двусмысленной ухмылочкой ответствует пожилой мой напарник.
Тут туземцу как вожжа под хвост.
- Хватает, говоришь, - передразнивает он глумливо и прищуривается, вроде как прицел норовит вернее наладить. – Тебе сколько лет?
- Шестьдесят три, - враз смешавшись, мямлит, чувствуя подвох, Иваныч.
- А мне шестьдесят семь, - роняет веско сельский дедок и для острастки тычет пальцем в небо. - Поболе твоего видал, - а затем одним махом устраивает Иванычу громогласную выволочку, что к чему в которой я понять и сегодня не в силах.
Помню только, местный старик Иванычу тыкает, а тот к нему с почтительным вы и заискивающей дрожью в голосе.
Случилось это… Словом, быльем поросло. Теперь гадаю, что это было: старческий выпендреж или уменье, отшлифованное возрастом, с малознакомыми людьми гоголем держаться. Видно, знал автохтон деревенский некий секрет. Для меня же шарада та по сей день тайна за семью печатями.
Тот курьез на реке на ум пришел через нового соседа по лестничной клетки. За сорок ему, но хоть куда внешне он: и высок, и статен.
Подсел как-то раз ко мне в скверике в центре двора и завел волыну про то, сколько всякой дряни развелось ноне средь народа. Честному человеку, мол, нигде ходу нет, да еще и прибавил глубокомысленно:
- Все от того, что люди о себе только и думают.
Я возьми и ухмыльнись:
- Еще Швейк говорил, кабы люди заботились о других, они бы намного скорее передрались.
Он насупился враз и отрезал:
- Дурак этот твой Швейк. Ворюга, небось, проб ставить негде.
Засим встал и ушел не оборачиваясь.
А через день-два идем навстречу друг другу. Он в меня вперил взгляд с прищуром. Я ему:
- Добрый день.
Он сквозь зубы:
- Здраст, - и не кивнул даже.
Так и пошло. Вот и сегодня…
Эк, умеет кое-кто величавость на себя нагнать.
Чтоб сказать, переживал сильно… Нет, но обидно, потому и строчу эти строки, чтобы спокой в душу вернулся и благоразумная мысль пришла в голову: «И чего такой ерундой заморачиваться».
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
