Вспомнилась вот река Оскол. Сейчас там снаряды рвутся и беспилотники с неба добычу выглядывают, а тогда…
Солнце в зените и борт о борт на водной глади две лодки. Одна надувная с подвесным мотором лоснится дорогой новизной, другая древней не бывает, дощатая плоскодонка.
В резиновой красавице подросток, это я, и персональный пенсионер из славного города Луганска. В деревянном челноке поджарый мужик по одежде из местных и давно не мальчик.
- Как рыбалка? – с нейтральной вежливостью любопытствует незнакомый доселе абориген.
- На уху хватает, - с двусмысленной ухмылочкой ответствует пожилой мой напарник.
Тут туземцу как вожжа под хвост.
- Хватает, говоришь, - передразнивает он глумливо и прищуривается, вроде как прицел норовит вернее наладить. – Тебе сколько лет?
- Шестьдесят три, - враз смешавшись, мямлит, чувствуя подвох, Иваныч.
- А мне шестьдесят семь, - роняет веско сельский дедок и для острастки тычет пальцем в небо. - Поболе твоего видал, - а затем одним махом устраивает Иванычу громогласную выволочку, что к чему в которой я понять и сегодня не в силах.
Помню только, местный старик Иванычу тыкает, а тот к нему с почтительным вы и заискивающей дрожью в голосе.
Случилось это… Словом, быльем поросло. Теперь гадаю, что это было: старческий выпендреж или уменье, отшлифованное возрастом, с малознакомыми людьми гоголем держаться. Видно, знал автохтон деревенский некий секрет. Для меня же шарада та по сей день тайна за семью печатями.
Тот курьез на реке на ум пришел через нового соседа по лестничной клетки. За сорок ему, но хоть куда внешне он: и высок, и статен.
Подсел как-то раз ко мне в скверике в центре двора и завел волыну про то, сколько всякой дряни развелось ноне средь народа. Честному человеку, мол, нигде ходу нет, да еще и прибавил глубокомысленно:
- Все от того, что люди о себе только и думают.
Я возьми и ухмыльнись:
- Еще Швейк говорил, кабы люди заботились о других, они бы намного скорее передрались.
Он насупился враз и отрезал:
- Дурак этот твой Швейк. Ворюга, небось, проб ставить негде.
Засим встал и ушел не оборачиваясь.
А через день-два идем навстречу друг другу. Он в меня вперил взгляд с прищуром. Я ему:
- Добрый день.
Он сквозь зубы:
- Здраст, - и не кивнул даже.
Так и пошло. Вот и сегодня…
Эк, умеет кое-кто величавость на себя нагнать.
Чтоб сказать, переживал сильно… Нет, но обидно, потому и строчу эти строки, чтобы спокой в душу вернулся и благоразумная мысль пришла в голову: «И чего такой ерундой заморачиваться».
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
