«Жизнь — это не то что нужно спасти. Жизнь — это лабиринт, из которого нужно найти выход.» (с)
«Вы можете получить все, что вам нужно, если только это вам и вправду нужно (с)
0.
Я… Я? Я еще здесь? Ненавижу это тело. Оно мне врет.
1.
Я теряю связи-нити-костыли-опоры.
Раздвигаю шоры-шторы, шоры штор.
Улетаю в занавеске... шакалом – какого черта? - Шагалом. Из серовского окна. Маргаритой? Да, Маргаритой лучше всего (не боровом ведь).
2.
Ненавижу симуляторы.
Жать, крутить, кнопки, стики. джой! Никакого джоя — одна нервотрепка. Ни вправо не посмотреть, ни влево. А прямо еще страшней. Лететь к миссии, лететь, чтоб разбиться. А думать? А думать, как раз не надо. Надо тысячу раз разбиться, чтоб научиться правильно жать, давить, дергать…
Ненавижу симуляторы. Я летаю без них.
3.
Лечу. Лечу, тычусь. Одна дверь, другая. Разные. Какой смысл? Ну ладно, так всегда было. Смешно. Надо выбрать и они тебе попытаются сказать. Знаешь? Подставь правильную! Нет - мозг не пудри!
Эту дверь знаю, та — чужая. Следующая — моя реальность, потом моя реальность, из которой я убежал. Потом — моя, в которой не был. Наконец, та, в которой не буду. Останавливаюсь и зависаю. Почему? Почему не буду?
Не захочу. Не захочу? Не захочу потом чего-то, а чем заполнить не знаю. Тем, что будет. А что, что там будет? Буду там я, моя тень, мой враг? Но она тоже моя? Я с ней живу. Но… снаружи. Не забыть бы додумать. Потом.
А вот — нереальность. Мне туда. Сейчас туда. В поток больного сознания. Убаюкай меня, перевари и выплюни, исцеленного.
4.
Я падаю-падаю-падаю. Высоко, глубоко и очень вширь. Вы появляетесь рядом со мной и сосредоточенно падаете вместе. Вас много. У многих магриттовские лица с яблоками, с птицами. Причем, птицы машут крыльями. Я вас знаю, знаю. Тебя знаю, тебя, а тебя нет. Знаю-знаю-знаю, не знаю. Хватит! Перестаньте сопровождать меня! Это мое личное падение! Я оплатил отдельную палату!
5.
Как только я начинал подниматься в небо, небо начинало падать на меня. Я прятался.
6.
Страшная штука лифт. Она извращает. Она поднимает и опускает, независимо от возможности самому подняться или опуститься.
7.
В детстве я часто летал. Часто. Я и сейчас летаю. Но редко. И не так, как в детстве. В детстве нужно было лишь почувствовать момент, холодок в животе, пара движений, и ты в потоке. Сейчас я долго собираюсь с силами. Я, вообще, не понимаю, как такой мешок с… ну, скажем, туша, может летать. Это мешает. Но я себя успокаиваю – это просто дано, свыше. (Вопрос веры? Не лезь в эту тему, дурак! Лучше падай). Главное, не разучиться. Сейчас будет поток — боль в подмышках адская, но я срываюсь с ветки, делаю пять-шесть судорожных взмахов и на полпути к земле ловлю поток. Полетел. Тяжело и со страхом. Как дракон. В смысле, тяжело, как дракон. Кстати, а где моя тень? Какой силуэт она имеет на поверхности? Поднимаюсь над деревьями, проводами, над полем. Как же страшно! Ну зачем, зачем мне это нужно? Весь мой полет — борьба со страхом, с собой. Впрочем, как и жизнь. Никакого восторга я не испытываю, никакое счастье меня не распирает. Я просто почему-то твердо знаю: пока можешь летать, надо летать! И жду, когда же можно будет приземлиться. А иногда я падаю. И это классно, потому как я уже не лечу, а спасаюсь. Натыкаюсь на ветку, запутываюсь в проводах, теряю поток. Я уже не лечу, я спасаюсь... и это не так страшно, потому что исход предрешен. На мне уже никакой ответственности, от меня ничего не зависит. Только вниз! Вниз в асфальт, к чертовой матери, или в лужу асфальтовую, смотря в каком времени падаю. Проснусь-то в кровати! Да? Обязательно проснусь? Опять думаю… Да падай уже, расслабься!
Я никогда не разбиваюсь.
Я просыпаюсь до рокового момента, и я счастлив, что не летаю!
Неужели это память какой-то древней курицы-недострауса? Птеродактиля долбанного? Неужели во мне так сильно живет динозавр с куриными мозгами?
Я не летаю. Так и запишите в вашей анкете! Во всяком случае, больше не летаю!
8.
Я наполняю свою жизнь заново. Нет, это слишком громко сказано, хотя я вполне представляю подобное. Это страшно. Это процесс. Долгий неуверенный. Или, наоборот, молниеносный.
У меня нет такой дыры, которую не надо зарастить, замазать, заполнить, напечатать на 3D-принтере заплатку. Это брешь. Брешь, которая мешает выздороветь. Сбитый, сломанный стержень, трещинки, потеря костылей. Чуть Сальвадор, чуть Пабло.
С другой стороны, я понимаю, что кризис миновал. Я неизбежно и уверенно возвращаюсь на этот свет. А многое уже не имеет смысла. Многое переоценено, передумано и выкинуто, как мусор. Или, наоборот, из мусора вытащено, вычищено и присвоено. Но такого мало. Дыры, бреши. Пустота. Как стена Измаила после взятия города. (Кстати, насколько она была разрушена? Плевать – красиво вышло и к черту историков).
Если опять заполнять и выкидывать, то можно стать другим. Совсем другим. Переоценка ценностей. Я хочу быть другим, я боюсь быть другим. Боюсь привыкать, жалеть, разбивать коленки, стучаться в двери, которые обходил. Спокойней стать прежним. Стыдно, но спокойней. Стыдно даже не потому, что был плохим, а потому что был шанс стать лучше (даже не лучше - иным), но испугался. Чего? Работы и неудачи. Нового. Неизведанного. Множества развилок. Даже не так. Просто можно стать сильно другим и потерять себя сегодняшнего. Пусть стократно лучшим стать, но для меня-то сегодняшнего это… все равно смерть. Не, спасибо, только что оттуда. Где момент перехода меня сегодняшнего в меня завтрашнего? На чем мы договоримся, разругаемся или молча плюнем друг другу под ноги? А, может, обнимемся на прощанье? О чем я потом буду жалеть? Я вчерашний обязательно буду. А меня сегодняшнего может и не тронуть деликатность момента.
Ориентиры. Можно долго и правильно их выращивать и увязнуть, а можно быренько восстановить из старого – память возвращается. Накидать в брешь именно старого материала – вон, сколько обломков, обрывков и тумана, тумана вокруг... слипнется, склеится и понеслось... Лечу!!! Возвращаюсь в себя до болезни. Обидно! А как иначе?
Вот и звонок с работы…
— Можешь говорить? Очень нужен!
— М-м-огу? Могу. Уже все могу.
Голос от долгого молчания сел и прорезалась хрипотца, которую я всегда хотел иметь на постоянку. Я вернулся.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого,
шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали
всё пришедшее после.
Все мысли веков,
все мечты, все миры,
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей,
все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек,
все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей
дул ветер из степи...
...Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали
верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей
и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды
ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
От шарканья по снегу
сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной
снежной гряды
Всё время незримо
входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге,
чрез эту же местность
Шло несколько ангелов
в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
– Всем вместе нельзя.
Подождите у входа.
Средь серой, как пепел,
предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет,
как пылинки золы,
Последние звёзды
сметал с небосвода.
И только волхвов
из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий,
в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени,
словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках,
немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья,
смотрела звезда Рождества.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
