После появления первых морщинок приходит понимание, что ты все же смертен. Оно неприятно (как-то кисло) пахнет и очень быстро меняет твое восприятие мира, уже навсегда. Вроде бы ты все знал. Все сущее рождается, живет и умирает. Да, только в процессе, который мы обозначили словом «живет», есть две фазы – период расцвета, развития и период старения и увядания. Вот как раз с началом второй фазы и приходит сие банальнейшее откровение. Ты тоже смертен. А раньше… раньше всегда есть шанс, что ты другой, какой-то особенный. Во всяком случае, пока нет ни одного признака, что ты будешь когда-либо стареть, и ты не хочешь даже думать, что у любой молодости так, не говоря уже о детстве. Тебе все равно не до конца страшно – в детстве тоже бабайками пугали. Это ж так не скоро. Но будет. Но не скоро. Но… нескоро-нескоро-нескоро и хватит об этом!
Житие. Нытье
Идет время. Ползет, летит, квантуется и льется. И когда эти признаки появляются и укореняются… Как, какие? Ты, вообще, меня слушаешь? Признаки ста-ре-ни-я! Фух. Так вот, когда седина и морщинки становятся очевидными, когда начинают болеть суставы и периодически ты четко ощущаешь, где у тебя сердце, печень или другой орган, потому что он болит, когда тебя находят стандартные процессы старения, как-то: ухудшение зрения, остеохондрозы и ревматизмы (довольно? ладно и так предостаточно), ты понимаешь, что ты идешь тем же путем, что и другие, и конец пути настолько очевиден, насколько нелеп был раньше. Ты - смертен. Чего? Да ладно! Причём тут медкарта? Дайте поныть-то! Кризис среднего возраста может и в пятьдесят с лишним наступить! Чего мне в себе держать? Короче, не хочешь – не слушай. А хочешь, так и я могу тебя выслушать – горе-то единое!
Когда? Нытье.
Ты можешь быстро свыкнуться с этой мыслью, а можешь пыжится и протестовать. Это не имеет значения. Никакого. Ты свыкаешься. Далее ты живешь с этим уже не тайным знанием. Периодически баюкая и жалея себя, иногда в отчаянии срываясь на близких в горькой жалости об упущенном, недоделанном, недожитом. С виду ты еще ого-го. Но на корточки присесть не можешь, потому как болит колено, пробежать несколько шагов до остановки тебе мешает пузо, читать тебе нужно в одних очках, а ходить в других, ты уже познакомился с парой-тройкой хронических недугов и обладаешь набором лекарств, которые должен принимать постоянно – т.е. всю оставшуюся жизнь. С последним очень тяжело смириться, эта какая-то важная веха в старении – «лекарства навсегда». В общем, все, как в том анекдоте – если вам за сорок, вы проснулись и у вас ничего не болит, то вы умерли. Я бы поменял возраст на пятьдесят пять (все же не все так плохо). Жизнь начала давать какие-то трещинки и, как это ни банально звучит, ее качество стало существенно хуже. Меня об этом предупреждали, но с какого перепуга я должен был верить? Какого черта, вообще, верить в неприятное? Именно в это время и приходит вопрос – когда? Да, всем спасибо, я понял, что умру. Да-да, неизбежно, обязательно, всенепременно. Спа-а-асибо! У меня другой вопрос! Теперь поясните, когда?
Отсрочка. Нытье
Тебе пятьдесят, пусть пятьдесят пять, пусть шестьдесят. Перфекционизмом уже и не пахнет – тут болит, там болит, это нельзя, то нельзя, а вот это попробуй – сам увидишь, чем кончится. Ты, вроде, не много ешь, но полнеешь. В принципе, особо развратным-то и не был никогда (вот дурак! – теперь понимаешь), но отпечатки гедонизма на лбу и сибаритства на прочих частях тела очевидны и уже нескрываемы. «По ходу» можно.. хм… «забить» на зал и ненавистные железки? Можно расслабиться, махнуть рукой, и, хотя бы сейчас начать получать удовольствие… последние удовольствия… Фу ты, черт! Самое страшное – уходят однолетки. Не потоком, но тоненькая струйка уже открылась – песок колбочке часов шуршит, струясь, и ты уже явственно слышишь его сухой неприятный шепот. С другой стороны, в нашем социуме уже нормальное явление – почти полноценная жизнь до восьмидесяти, девяноста лет. А до этого возраста еще целая половина того, что ты уже прожил! Это ж много! Это ж очень много! И мне так нужно! Дайте мне этот кусок жизни! Да посвежее чтоб был! Надо что-то менять, надо менять. Часто приходит запоздалое увлечение ЗОЖ (одновременно с недоумением – как на такое идут тридцатилетки?). Ну уж, курить, точно, можно бросить! Пить поменьше. Ну и спорт. Точнее, спорт тебе уже нельзя, если по-хорошему – физкультура, зарядка, ЛФК. Самое страшное испытание – это диеты. И вот поживешь так немного, поживешь и думаешь, а на фига тебе, чувак, вообще, до ста лет жить? Вот так жить? Может, сигару? После стейка кровавого с картошечкой фри… Бургундское или коньяк – вот вопрос под настроение. А потом снова что-то нехорошее происходит – с тобой или в мире вокруг, и снова то ли змеей шипит в голове, то ли песком часовым шуршит – ЗОЖ, ЗОЖ-Ж-Ж, ЗОЖ-Ж-Ж-Ж.
Что дальше?
А что дальше? Да понятия не имею – меня еще там не было. Думаю, снова возникает вопрос о смысле жизни. Обязательно задумываешься о реинкарнации. Ведь перерождение — это не смерть. Ну, побуду чуток лягушкой, а потом, глядишь, снова человечком стану… А зачем, зачем все было? Ну… Может, я должен был стать лучше, умнее, может быть, даже стал. Если я задание выполнил – меня ждет какая-то «плюшка», которую я, возможно, даже осознать не могу на этом уровне бытия. А не стал лучше, не выполнил задание – так снова пошлют учиться – тоже не плохо. Удобная вера. Только в нее не верится. А верится порою в Бога. Не от чистого сердца, не от любви праведной, а в поисках защиты – чего тут лукавить? Но он и такое принимает. Главное – суметь стать искренним в вере своей и помереть не в отчаянье, а в момент веры. Наверное, есть еще способы «голову в песок засунуть», но, думаю, что самое благое – это понять, принять и смириться. Стать, наконец, мудрее и добрее. И по возможности дарить, отдавать вовне частички любви, знаний, тепла. Это непросто. А главное, надо иметь, что давать. Да и кому… Любому передатчику нужен приемник! Это закон. Вот, например, мои немалые знания и опыт молодым не нужны, как это ни печально сознавать. Ты предвидишь их ошибки, предупреждаешь, на тебя смотрят, как на болвана – окстись, уже говорил. Но ты говоришь снова, потому что видишь – не дошло. Пытаешься подать в другой форме, с другой стороны. Тут не тебя машут рукой мысленно – совсем мол, плох стал – по сто раз одно и то же… Мысли эти легко читаются, поэтому теперь главное, вовремя заткнуться, а когда произойдет то, о чем предупреждал и объяснял, как этого всего избежать, не сорваться и не заорать с высоты своего попранного опыта: «Идиоты, я ж столько раз предупреждал!». Лучше, вообще, не попадаться на глаза в такой момент, ибо станешь напоминанием об их глупости, а кому это нравится? Впрочем, этот исход меня тоже устроил бы – значит все же дошло. Поздно, но дошло. Но, в основном, не доходит. Да… Я тут две ошибки совершил, которые не буду исправлять. С одной стороны – все эти рассуждения про передачу знаний и опыта, наверное, должны идти пунктом выше, а с другой – разворчался я тут, действительно, как старик. Не знаю я, что дальше. Хорошо бы не маразм с деменцией. И хорошо бы уйти пока сам себя в состоянии обслужить, ибо второй раз детство – это уже слишком. Я ведь не про Бенджамина Баттона? Вот, видите, даже вы настолько молоды, что не слышали про этот фильм. А, вроде, совсем недавно премьера была.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
