Игра по черным и белым. Такт третий и четвертый. Темуан Дешарже.
Такт третий и четвертый.
Темуан Дешарже.
В небольшом холле пахло едой. Это было неожиданно. У доктора могло пахнуть чем угодно: кожей кресел, отдушкой дезинфицирующих средств, лекарствами, сандаловым маслом. Но это был маслянистый запах яичницы и сухарей, приготовленных вот только что.
Он сам появился неожиданно а проеме, неряшливый, не похожий на отстраненного, одетого в белое представителя медицинского сообщества. Посетитель невольно отступил назад, усомнившись, не ошибся ли он дверью.
- О, ля-ля! - музыкально произнес хозяин помещения, вы вымокли!
Он заботливо протянул руку, выражающую намерение принять мокрый плащ, но жест сменился на указуюший, и визави сам поспешно снял его и повесил на крючок вешалки возле входной двери.
- Вы не составите мне компанию, я как раз собирался отобедать?
Секунду помедлив, мужчина, чей внешний вид преобразился концертным фраком и узнаваемостью ярких афиш, довольно сухо произнес:
- Я не голоден.
- Ну, в таком случае, я выслушаю вас за едой, если не возражаете.
- Нет, не возражаю. Я не ем перед выступлением. Голод способствует игре.
- Вот как? Кстати об игре. Ваш сын, как он? Делает успехи?
- Собственно по этому поводу я и пришел. Не то чтобы по этому… В целом да, но…
Фраза была не доиграна, так как доктор Темуан, ни слова не говоря, развернулся и пошел в направлении кухни, которая располагалась тут же, по соседству с гостиной, она же прихожая, она же приемный кабинет и обеденный зал.
- Продолжайте, пожалуйста.
Продолжать было как-то не с руки. Все это внезапно напомнило ему эпизод, когда во время одного из самых блестящих выступлений он заметил скучающее лицо в седьмом ряду прямо по центру зала. И тем не менее, он продолжил:
- Я подожду, когда вы вернетесь. Я…
Но Темуан Дешарже был уже здесь, с подносом, на котором стояла тарелка с яичницей, хлеб и стакан кофе. Он сел и принялся за еду.
- Может кофе? Ах, да…
Пауза. Ауфтакт.
- Ну продолжайте!
Пауза.
- Моя супруга… она рассказала мне наконец о вашем заключении относительно нашего сына. Она в последнее время все больше предпочитает не обсуждать со мной здоровье нашего ребенка, что меня тоже беспокоит. Как бы то ни было, я хотел услышать это от вас, тем более, что сама формулировка мне показалась… несколько… возможно наука шагнула вперед в этом вопросе…
Доктор уловил тонкий сарказм в словах виртуоза, но нисколько не смутившись, поднял на него оживленные глаза:
- Я помогу вам… Она показалась вам романтичной? Звучит романтично, не правда ли?
Болен любовью. Увы, это самый распространенный диагноз на сегодняшний день, самый распространенный и самый плохо диагностируемый диагноз.
Бежевый плащ еще висел на своем месте. Не пора ли встать, забрать его и выйти за дверь?
- Но что, собственно говоря, вы имеете в виду?
Дешарже по-прежнему смотрел в глаза собеседнику:
- Любовь имеет много оттенков, хотя по правде сказать, она сильно перегружена этим. Любовь-нужда * в частности. Мальчик очень чувствителен, но увы, слишком умен.
- Увы?
В этой интонации совершился резкий поворот и мотив окрасился тонами искреннего удивления и недоверия. И какое отношение это имеет к проблеме? Его сын все больше отдаляется и уходит в себя. Он по-прежнему тот же послушный и исполнительный, аккуратный ребенок. Но его партия в общем оркестре потеряла свой рельеф, как будто она затаилась и готовится внезапно выйти на передний план, заняв независимую роль. Без предупреждения. Неожиданно и не гармонично. Холодно и смело.
Мужчина встал и неспешно направился к двери.
- Сердце. Слабое сердце. Вы ведь это хотели услышать от меня? Физически слабое сердце. Практически все мои пациенты, точнее их родители могут сразу воспринять это без объяснений. Но видите ли… это не самое существенное так сказать обстоятельство с точки зрения здоровья, как я его понимаю. И здоровье психическое, если вы думаете, тут тоже ни при чем. Вы же музыкант. Вы должны понимать, что хорошая музыка получается только тогда, когда ты ее слышишь. Прежде всего в себе, а затем уже самом произведении и чуткости пальцев. Это все, что я могу вам сказать.
Он говорил это в спину стоявшего в нерешительности, опрокинутого и молчаливого отца, который в следующее мгновение спокойным медленным движением снял с крючка плащ, и не надевая его вышел за дверь.
Как в тумане переступал ногами он, двигаясь меж стен темного коридора. Внутри что-то оглушительно стучало. Этот звук срывающегося дробью барабана он ощущал всем телом, и странная мысль, влетевшая легким ветром в сознание, произнесла: “Где похоронено твое сердце, Шопен? “
Он вытолкнул дверь от себя, и мокрый бриз надвигающегося ливня ударил в лицо. Дверь замкнулась, щелкнув на прощание магнитом кодового замка. Где-то в ином времени и пространстве побежали диаграммы, ряды цифр, улиц, лиц и событий, и на панели компьютера обозначилась точка. Власа внесла ее в экспертный отчет и закрыла программу.
Царь Дакии,
Господень бич,
Аттила, -
Предшественник Железного Хромца,
Рождённого седым,
С кровавым сгустком
В ладони детской, -
Поводырь убийц,
Кормивший смертью с острия меча
Растерзанный и падший мир,
Работник,
Оравший твердь копьём,
Дикарь,
С петель сорвавший дверь Европы, -
Был уродец.
Большеголовый,
Щуплый, как дитя,
Он походил на карлика –
И копоть
Изрубленной мечами смуглоты
На шишковатом лбу его лежала.
Жёг взгляд его, как греческий огонь,
Рыжели волосы его, как ворох
Изломанных орлиных перьев.
Мир
В его ладони детской был, как птица,
Как воробей,
Которого вольна,
Играя, задушить рука ребёнка.
Водоворот его орды крутил
Тьму человечьих щеп,
Всю сволочь мира:
Германец – увалень,
Проныра – беглый раб,
Грек-ренегат, порочный и лукавый,
Косой монгол и вороватый скиф
Кладь громоздили на его телеги.
Костры шипели.
Женщины бранились.
В навозе дети пачкали зады.
Ослы рыдали.
На горбах верблюжьих,
Бродя, скикасало в бурдюках вино.
Косматые лошадки в тороках
Едва тащили, оступаясь, всю
Монастырей разграбленную святость.
Вонючий мул в очёсках гривы нёс
Бесценные закладки папских библий,
И по пути колол ему бока
Украденным клейнодом –
Царским скиптром
Хромой дикарь,
Свою дурную хворь
Одетым в рубища патрицианкам
Даривший снисходительно...
Орда
Шла в золоте,
На кладах почивала!
Один Аттила – голову во сне
Покоил на простой луке сидельной,
Был целомудр,
Пил только воду,
Ел
Отвар ячменный в деревянной чаше.
Он лишь один – диковинный урод –
Не понимал, как хмель врачует сердце,
Как мучит женская любовь,
Как страсть
Сухим морозом тело сотрясает.
Косматый волхв славянский говорил,
Что глядя в зеркало меча, -
Аттила
Провидит будущее,
Тайный смысл
Безмерного течения на Запад
Азийских толп...
И впрямь, Аттила знал
Свою судьбу – водителя народов.
Зажавший плоть в железном кулаке,
В поту ходивший с лейкою кровавой
Над пажитью костей и черепов,
Садовник бед, он жил для урожая,
Собрать который внукам суждено!
Кто знает – где Аттила повстречал
Прелестную парфянскую царевну?
Неведомо!
Кто знает – какова
Она была?
Бог весть.
Но посетило
Аттилу чувство,
И свила любовь
Своё гнездо в его дремучем сердце.
В бревенчатом дубовом терему
Играли свадьбу.
На столах дубовых
Дымилась снедь.
Дубовых скамей ряд
Под грузом ляжек каменных ломился.
Пыланьем факелов,
Мерцаньем плошек
Был озарён тот сумрачный чертог.
Свет ударял в сарматские щиты,
Блуждал в мечах, перекрестивших стены,
Лизал ножи...
Кабанья голова,
На пир ощерясь мёртвыми клыками,
Венчала стол,
И голуби в меду
Дразнили нежностью неизречённой!
Уже скамейки рушились,
Уже
Ребрастый пёс,
Пинаемый ногами,
Лизал блевоту с деревянных ртов
Давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц.
Сброд пировал.
Тут колотил шута
Воловьей костью варвар низколобый,
Там хохотал, зажмурив очи, гунн,
Багроволикий и рыжебородый,
Блаженно запустивший пятерню
В копну волос свалявшихся и вшивых.
Звучала брань.
Гудели днища бубнов,
Стонали домбры.
Детским альтом пел
Седой кастрат, бежавший из капеллы.
И длился пир...
А над бесчинством пира,
Над дикой свадьбой,
Очумев в дыму,
Меж закопчённых стен чертога
Летал, на цепь посаженный, орёл –
Полуслепой, встревоженный, тяжёлый.
Он факелы горящие сшибал
Отяжелевшими в плену крылами,
И в лужах гасли уголья, шипя,
И бражников огарки обжигали,
И сброд рычал,
И тень орлиных крыл,
Как тень беды, носилась по чертогу!..
Средь буйства сборища
На грубом троне
Звездой сиял чудовищный жених.
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий
С широких плеч солдата, - он надел
И бронзовые серьги и железный
Венец царя.
Впервые в жизни он
У смуглой кисти застегнул широкий
Серебряный браслет
И в первый раз
Застёжек золочённые жуки
Его хитон пурпуровый пятнали.
Он кубками вливал в себя вино
И мясо жирное терзал руками.
Был потен лоб его.
С блестящих губ
Вдоль подбородка жир бараний стылый,
Белея, тёк на бороду его.
Как у совы полночной,
Округлились
Его, вином налитые глаза.
Его икота била.
Молотками
Гвоздил его железные виски
Всесильный хмель.
В текучих смерчах – чёрных
И пламенных –
Плыл перед ним чертог.
Сквозь черноту и пламя проступали
В глазах подобья шаткие вещей
И рушились в бездонные провалы.
Хмель клал его плашмя,
Хмель наливал
Железом руки,
Темнотой – глазницы,
Но с каменным упрямством дикаря,
Которым он создал себя,
Которым
В долгих битвах изводил врагов,
Дикарь борол и в этом ратоборстве:
Поверженный,
Он поднимался вновь,
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!
Так веселился он.
Казалось, весь
Он хочет выплеснуть себя, как чашу.
Казалось, что единым духом – всю
Он хочет выпить жизнь свою.
Казалось,
Всю мощь души,
Всю тела чистоту
Аттила хочет расточить в разгуле!
Когда ж, шатаясь,
Весь побагровев,
Весь потрясаем диким вожделеньем,
Ступил Аттила на ночной порог
Невесты сокровенного покоя, -
Не кончив песни, замолчал кастрат,
Утихли домбры,
Смолкли крики пира,
И тот порог посыпали пшеном...
Любовь!
Ты дверь, куда мы все стучим,
Путь в то гнездо, где девять кратких лун
Мы, прислонив колени к подбородку,
Блаженно ощущаем бытие,
Ещё не отягчённое сознаньем!..
Ночь шла.
Как вдруг
Из брачного чертога
К пирующим донёсся женский вопль...
Валя столы,
Гудя пчелиным роем,
Толпою свадьба ринулась туда,
Взломала дверь и замерла у входа:
Мерцал ночник.
У ложа на ковре,
Закинув голову, лежал Аттила.
Он умирал.
Икая и хрипя,
Он скрёб ковёр и поводил ногами,
Как бы отталкивая смерть.
Зрачки
Остеклкневшие свои уставя
На ком-то зримом одному ему,
Он коченел,
Мертвел и ужасался.
И если бы все полчища его,
Звеня мечами, кинулись на помощь
К нему,
И плотно б сдвинули щиты,
И копьями б его загородили, -
Раздвинув копья,
Разведя щиты,
Прошёл бы среди них его противник,
За шиворот поднял бы дикаря,
Поставил бы на страшный поединок
И поборол бы вновь...
Так он лежал,
Весь расточённый,
Весь опустошённый
И двигал шеей,
Как бы удивлён,
Что руки смерти
Крепче рук Аттилы.
Так сердца взрывчатая полнота
Разорвала воловью оболочку –
И он погиб,
И женщина была
В его пути тем камнем, о который
Споткнулась жизнь его на всём скаку!
Мерцал ночник,
И девушка в углу,
Стуча зубами,
Молча содрогалась.
Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет,
Кричал петух.
И выпитая чаша
У ног вождя валялась на полу,
И сам он был – как выпитая чаша.
Тогда была отведена река,
Кремнистое и гальчатое русло
Обнажено лопатами, -
И в нём
Была рабами вырыта могила.
Волы в ярмах, украшенных цветами,
Торжественно везли один в другом –
Гроб золотой, серебряный и медный.
И в третьем –
Самом маленьком гробу –
Уродливый,
Немой,
Большеголовый
Покоился невиданный мертвец.
Сыграли тризну, и вождя зарыли.
Разравнивая холм,
Над ним прошли
Бесчисленные полчища азийцев,
Реку вернули в прежнее русло,
Рабов зарезали
И скрылись в степи.
И чёрная
Властительная ночь,
В оправе грубых северных созвездий,
Осела крепким
Угольным пластом,
Крылом совы простёрлась над могилой.
1933, 1940
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
