Императрица моя ненаглядная,
Вы самая недоступная для меня сейчас женщина,
Именно поэтому такая желанная.
Когда женщина максимально недоступна,
Желаешь ее еще больше.
Если бы было все наоборот,
Я бы не хотел Вас,
Я бы не думал о Вас,
И наверно забыл Вас очень легко.
Вы замужем, у Вас трое детей,
Это называется ни в чем себе не отказывай.
Как сказал мне Ваш муж,
Тоже мне любовничек нашелся.
Я его прекрасно понимаю.
Но какой я любовничек,
Я даже не целовал Вас,
Скорее виртуальный.
Мне гораздо проще выучить тройной аксель,
Чем Вас теперь добиться.
Это задача максимально трудная.
Вспоминаю постоянно один и тот же день,
Когда пришел к Вам за выпиской,
Вы тогда узнали что я не женат,
И поинтересовались живу ли я один.
Живу не один,
Сначала жил с сестрой, теперь с мамой,
Пришлось помочь им немного,
Сначала в одной квартире,
Потом в другой, потом и на даче,
Не вытянуть им было бы без меня.
Ни о чем не жалею, все сделал правильно,
Иначе это был бы не я.
Потому что люблю комфорт,
Не люблю жить как на помойке,
Получилось так что жил не для себя,
Даже если бы начать все сначала заново,
Прожил бы так же.
Сейчас когда все сделано,
Я живу только для себя,
Собираюсь даже жить отдельно,
Если так получится,
Попадаю в рай,
Еще при жизни.
На этом Свете.
На этом пока и закончу.
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
