Императрица,
Ненаглядная моя.
Я представлял что Вы замужем,
Что скрывать теперь,
Вел себя очень аккуратно, осторожно,
Как агент КГБ.
Полная конспирология.
Но я и чувствовал Вас,
Когда Вы догадались,
Что я догадался,
Что Вы тоже любите меня,
Вы сразу менялись всегда,
Что бы я думал иначе.
Особенно это было явно в некоторые дни,
Когда Вы прятали от меня свои глаза.
И в тот день когда я все таки решился к Вам подойти,
Поговорить о личном.
Вы сначала были не против,
А потом спросили меня:
Что Вы от меня хотите?
Я наконец признался тогда:
Поговорить о личном.
Вы сразу резко отказали тогда мне.
Вот именно тогда я и понял,
Что что то тут не то.
Теперь полная ясность.
Но все равно даже сейчас я скажу Вам,
Я Вас люблю не смотря ни на что,
Люблю безумно,
Да так получилось,
Что тут поделаешь.
Не знаю я точно одного,
Как Вы ко мне относитесь.
Я могу только догадываться.
Если Вы любите меня,
То должны конечно сказать об этом,
Дать мне знать.
Или специально так делаете?
Что бы окончательно сошел с ума.
Теперь я знаю точно,
Что не смогу Вас забыть,
Что не откажусь от Вас никогда.
Время это доказывает.
От разлуки с Вами,
Чувства мои не проходят,
Никуда не деваются.
Вы все время в моем сердце,
Все время в моей голове.
Такая вот термоядерная любовь.
Я чувствую Вас,
Думаю только о Вас.
Мечтаю о Вас.
Представляю что ласкаю Вас,
И сейчас и тогда,
Представляю что и Вы тоже любите меня.
Обнимаете и целуете.
Все время находитесь в моих объятиях.
Это просто не реально,
Но факт.
Обступает меня тишина,
предприятие смерти дочернее.
Мысль моя, тишиной внушена,
порывается в небо вечернее.
В небе отзвука ищет она
и находит. И пишет губерния.
Караоке и лондонский паб
мне вечернее небо навеяло,
где за стойкой услужливый краб
виски с пивом мешает, как велено.
Мистер Кокни кричит, что озяб.
В зеркалах отражается дерево.
Миссис Кокни, жеманясь чуть-чуть,
к микрофону выходит на подиум,
подставляя колени и грудь
популярным, как виски, мелодиям,
норовит наготою сверкнуть
в подражании дивам юродивом
и поёт. Как умеет поёт.
Никому не жена, не метафора.
Жара, шороху, жизни даёт,
безнадежно от такта отстав она.
Или это мелодия врёт,
мстит за рано погибшего автора?
Ты развей моё горе, развей,
успокой Аполлона Есенина.
Так далёко не ходит сабвей,
это к северу, если от севера,
это можно представить живей,
спиртом спирт запивая рассеяно.
Это западных веяний чад,
год отмены катушек кассетами,
это пение наших девчат,
пэтэушниц Заставы и Сетуни.
Так майлав и гудбай горячат,
что гасить и не думают свет они.
Это всё караоке одне.
Очи карие. Вечером карие.
Утром серые с чёрным на дне.
Это сердце моё пролетарии
микрофоном зажмут в тишине,
беспардонны в любом полушарии.
Залечи мою боль, залечи.
Ровно в полночь и той же отравою.
Это белой горячки грачи
прилетели за русскою славою,
многим в левую вложат ключи,
а Модесту Саврасову — в правую.
Отступает ни с чем тишина.
Паб закрылся. Кемарит губерния.
И становится в небе слышна
песня чистая и колыбельная.
Нам сулит воскресенье она,
и теперь уже без погребения.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
