Ветви пушистой сосны и ели, дымчато-зеленые на фоне влажного сизого неба, мерно покачивались на ветру. Она смотрела молча, устремив взгляд в самую глубину мохнатых стволов, отмечая очертания редких смолистых шишек, синицу, резво появившуюся и пропавшую в ветвях. Деревья были возле дома и заполняли фон, видимый в проеме высокого окна кухни, где сидела она утром, долгим тихим началом хмурого дня.
Казалось, вся она была там, в запахе хвойной игольчатой гущи, которая будто касалась ее губ, лица, ладоней. И вкус остывшего кофе, который она пила машинально, не бодрил, не становился началом тех обычных действий, которыми наполнены всякие утра, с их мгновенным переходом в планы дня, в их знакомые действия и бодрый спорый ритм.
День не желал начинаться. И начать его не было стремления и сил. Она смотрела на ветви деревьев и одновременно чувствовала призвук и очертания того далекого дня, когда шла по мшистому пружинящему настилу хвойных иголок знакомой тропинкой прозрачного весеннего леса. В восторге тишины и безмыслия, в один из тех дней, когда впервые так полюбила эти одинокие прогулки. Чувство радости и родства с тем местом полностью вернулось сейчас и память раскрылась во всем разнообразии малейших его деталей . Ей показалось даже, что еще немного, и она перенесется туда невообразимой силой, способной нарушить законы материи.
Будет ли встреча сегодня? Все-таки прошло так много времени, и приглашение приехать было принято. Она сама написала его вчера, понимая однако, что ни сегодня, ни завтра не услышит шуршание протекторов тяжелой машины, остановившийся на углу дома. Что не будет ни письма, ни звонка с коротким извинением. Она решила не ждать. Спокойно поднявшись и поставив чашку с недопитым кофе, принялась за свое скромное хозяйство. Лес, тропинка и мягкие сосновые ветви остались там. По ту сторону ее движений.
Видимо что-то происходило, бежало и становилось. Ее можно было увидеть то в проеме с полным ведром воды, то у маленькой плитки, на которой что-то булькало и дымилось. Потом шел дождь. Дверь дома была распахнута и она появлялась там снова и снова, держа в руке красный ковшик и полную канистру с водой. Наверху, на площадке деревянной лестницы было тепло и тихо, но слышно было оттуда, как она зовет сына. И вот он спускается неторопливо, держась за темный деревянный поручень, а потом они говорят о чем-то с ним за завтраком, который был поздним и больше походил уже на обед.
Через какое-то время, молодой человек под зонтом выйдет из дверей, и закроет калитку. Обогнув угол дома, пойдет по переулку, все дальше удаляясь между рядами ухоженных участков и опрятных низкорослых домиков частного сектора. Вскоре он исчезнет за поворотом. Пустой переулок постепенно потеряет четкие очертания и вскоре совсем стемнеет.
Медленно и плавно подъехала машина и остановилась на углу, освещаемая тусклым светом фонаря. Это видение на краткую долю секунды пришло в ее сознание и покинуло ее так же скоротечно, как этот ушедший день, с которым она прощалась, сидя в тишине дома, перенося его характер и движения стройными рядами слов, заполнявших оставшееся пространство белого листа. И беря новый, изредка поднимала глаза, различая по ту сторону окна мерно колышащиеся тени деревьев.
Завтра ей предстоит поездка. А этот короткий вечер уже плавно перешел в долгую ночь. В ее таинственные тени, свежий воздух и очертания облаков далекого темного неба, лишенного проблесков звезд.
Вот и все. Конец венчает дело.
А казалось, делу нет конца.
Так покойно, холодно и смело
Выраженье мертвого лица.
Смерть еще раз празднует победу
Надо всей вселенной — надо мной.
Слишком рано. Я ее объеду
На последней, мертвой, на кривой.
А пока что, в колеснице тряской
К Митрофанью скромно путь держу.
Колкий гроб окрашен желтой краской,
Кучер злобно дергает вожжу.
Шаткий конь брыкается и скачет,
И скользит, разбрасывая грязь,
А жена идет и горько плачет,
За венок фарфоровый держась.
— Вот и верь, как говорится, дружбе:
Не могли в последний раз прийти!
Говорят, что заняты на службе,
Что трамваи ходят до шести.
Дорогой мой, милый мой, хороший,
Я с тобой, не бойся, я иду...
Господи, опять текут калоши,
Простужусь, и так совсем в бреду!
Господи, верни его, родного!
Ненаглядный, добрый, умный, встань!
Третий час на Думе. Значит, снова
Пропустила очередь на ткань. —
А уж даль светла и необъятна,
И слова людские далеки,
И слились разрозненные пятна,
И смешались скрипы и гудки.
Там, внизу, трясется колесница
И, свершая скучный долг земной,
Дремлет смерть, обманутый возница,
С опустевшим гробом за спиной.
Сентябрь 1906
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
