Было мне о ту пору семь лет. Занозой сидела во мне тогда досада, что очень уж мало у меня в жизни соли. Ну, и приходилось самому по мере сил добавлять в свое бытие остроту.
Что это, как не пролог к будущим моим неприятностям и разного рода неутыкам с окружающим миром?!
Взять хотя бы историю, к которой напрямую причастен великий знаток человеческих душ Николай Васильевич Гоголь! Это я говорю о его знаменитой повести «Вий».
Книгу, в которой, среди прочих удивительных фантазий на диво талантливого писателя, описывались подробности злосчастной судьбы киевского бурсака, принес отец. Прочел я ее запоем и нестерпимое желание испытал поделиться с закадычным другом Валькой Поладьевым про роковую встречу человека с персонажем из преисподней. Но не так, чтобы дать приятелю прочесть повесть самому или в нее заглянуть вместе, на худой конец пересказать, что и как там. Нет! Взял себе крепко в голову, что злоключения Хомы Брута во всех отношениях заслуживают того, чтобы читать о них непременно вслух, в темной комнате, где света только-только буквы различить.
Не откладывая дело в долгий ящик, я зазвал приятеля к себе домой и там предложил ему ознакомиться с содержанием впечатлившего меня сказания.
За окном непроглядно темнела зимняя ночь, но этого мне показалось мало. Я завесил простынями до самого пола стоявший посредине комнаты стол и в образовавшуюся без окон и дверей каморку втащил ночник, а свет в комнате, само собой, выключил. Кое-как разместившись вдвоем в импровизированной конуре, я раскрыл книгу и, пропустив казавшейся мне лишней предисторию приключений Хомы, начал сразу с первой его ночи в церкви наедине с покойницей, а именно со слов: «Философ остался один». Читал я с чувством, иначе говоря, замогильным голосом. О значении некоторых слов, как-то: иконостас, притвор, крылос, - я находился в полном неведении, но от этого становилось только еще более захватывающе и страшнее.
И настолько мне удалось проникнуться текстом, что, когда после слов: «и захлопнулся гробовою крышкою», - решил перевести дух, то тогда только обнаружил к своему несказанному удивлению, что приятеля след простыл.
Донельзя озадаченный этим обстоятельством я выбрался из-под стола. В комнате товарища тоже не оказалось, впрочем, как и в остальной части квартиры.
Я заглянул в кухню и спросил у матери:
- А где Валя?
- Домой ушел. Перепугал ты его своим жутким чтением, - мать помолчала и покачала головой. - Ох, не доведут тебя до добра твои фантазии.
И ведь как в воду она смотрела!
В тот раз, однако, ничегошеньки в толк не взяв, я впал в сильнейшее недоумение, а такое со мной в те годы случалось донельзя редко.
Правда, заморачивался вопросом, надо ли мне жить по-другому как-то, я недолго, но, видимо, с того времени застрял он у меня где-то на периферии сознания, потому как и по сей день нет-нет да и возникает передо мною.
Что до моего закадыки Вальки Паладьева, то, как сейчас припоминаю, он неизменно потом старался держаться от меня в сторонке, и понять его, не тогда – теперь, я могу и даже, в какой-то мере, ему сочувствую.
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
