Было мне о ту пору семь лет. Занозой сидела во мне тогда досада, что очень уж мало у меня в жизни соли. Ну, и приходилось самому по мере сил добавлять в свое бытие остроту.
Что это, как не пролог к будущим моим неприятностям и разного рода неутыкам с окружающим миром?!
Взять хотя бы историю, к которой напрямую причастен великий знаток человеческих душ Николай Васильевич Гоголь! Это я говорю о его знаменитой повести «Вий».
Книгу, в которой, среди прочих удивительных фантазий на диво талантливого писателя, описывались подробности злосчастной судьбы киевского бурсака, принес отец. Прочел я ее запоем и нестерпимое желание испытал поделиться с закадычным другом Валькой Поладьевым про роковую встречу человека с персонажем из преисподней. Но не так, чтобы дать приятелю прочесть повесть самому или в нее заглянуть вместе, на худой конец пересказать, что и как там. Нет! Взял себе крепко в голову, что злоключения Хомы Брута во всех отношениях заслуживают того, чтобы читать о них непременно вслух, в темной комнате, где света только-только буквы различить.
Не откладывая дело в долгий ящик, я зазвал приятеля к себе домой и там предложил ему ознакомиться с содержанием впечатлившего меня сказания.
За окном непроглядно темнела зимняя ночь, но этого мне показалось мало. Я завесил простынями до самого пола стоявший посредине комнаты стол и в образовавшуюся без окон и дверей каморку втащил ночник, а свет в комнате, само собой, выключил. Кое-как разместившись вдвоем в импровизированной конуре, я раскрыл книгу и, пропустив казавшейся мне лишней предисторию приключений Хомы, начал сразу с первой его ночи в церкви наедине с покойницей, а именно со слов: «Философ остался один». Читал я с чувством, иначе говоря, замогильным голосом. О значении некоторых слов, как-то: иконостас, притвор, крылос, - я находился в полном неведении, но от этого становилось только еще более захватывающе и страшнее.
И настолько мне удалось проникнуться текстом, что, когда после слов: «и захлопнулся гробовою крышкою», - решил перевести дух, то тогда только обнаружил к своему несказанному удивлению, что приятеля след простыл.
Донельзя озадаченный этим обстоятельством я выбрался из-под стола. В комнате товарища тоже не оказалось, впрочем, как и в остальной части квартиры.
Я заглянул в кухню и спросил у матери:
- А где Валя?
- Домой ушел. Перепугал ты его своим жутким чтением, - мать помолчала и покачала головой. - Ох, не доведут тебя до добра твои фантазии.
И ведь как в воду она смотрела!
В тот раз, однако, ничегошеньки в толк не взяв, я впал в сильнейшее недоумение, а такое со мной в те годы случалось донельзя редко.
Правда, заморачивался вопросом, надо ли мне жить по-другому как-то, я недолго, но, видимо, с того времени застрял он у меня где-то на периферии сознания, потому как и по сей день нет-нет да и возникает передо мною.
Что до моего закадыки Вальки Паладьева, то, как сейчас припоминаю, он неизменно потом старался держаться от меня в сторонке, и понять его, не тогда – теперь, я могу и даже, в какой-то мере, ему сочувствую.
Облетали дворовые вязы,
длился проливня шепот бессвязный,
месяц плавал по лужам, рябя,
и созвездья сочились, как язвы,
августейший ландшафт серебря.
И в таком алматинском пейзаже
шел я к дому от кореша Саши,
бередя в юниорской душе
жажду быть не умнее, но старше,
и взрослее казаться уже.
Хоть и был я подростком, который
увлекался Кораном и Торой
(мама – Гуля, но папа – еврей),
я дружил со спиртной стеклотарой
и травой конопляных кровей.
В общем, шел я к себе торопливо,
потребляя чимкентское пиво,
тлел окурок, меж пальцев дрожа,
как внезапно – о, дивное диво! –
под ногами увидел ежа.
Семенивший к фонарному свету,
как он вляпался в непогодь эту,
из каких занесло палестин?
Ничего не осталось поэту,
как с собою его понести.
Ливни лили и парки редели,
но в субботу четвертой недели
мой иглавный, игливый мой друг
не на шутку в иглушечном теле
обнаружил летальный недуг.
Беспокойный, прекрасный и кроткий,
обитатель картонной коробки,
неподвижные лапки в траве –
кто мне скажет, зачем столь короткий
срок земной был отпущен тебе?
Хлеб не тронут, вода не испита,
то есть, песня последняя спета;
шелестит календарь, не дожит.
Такова неизбежная смета,
по которой и мне надлежит.
Ах ты, ежик, иголка к иголке,
не понять ни тебе, ни Ерболке
почему, непогоду трубя,
воздух сумерек, гулкий и колкий,
неживым обнаружил тебя.
Отчего, не ответит никто нам,
все мы – ежики в мире картонном,
электрическом и электронном,
краткосрочное племя ничьё.
Вопреки и Коранам, и Торам,
мы сгнием неглубоким по норам,
а не в небо уйдем, за которым,
нет в помине ни бога, ни чё…
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
