Мадам Изабелла Буше сидела перед зеркалом и рассматривала на своём лице межбровное пространство, где явно наметились две вертикальные морщины. Ужас. В её сорок четыре года иметь такой изъян было просто неприлично.
- Иоанн! – с французским прононсом громко произнесла мадам. – Принеси-ка мне ноутбук!
Иоанн, домоправитель, он же слуга, извозчик и иногда муж, притащил чудо техники своей госпоже и положил на туалетный столик.
- Извольте-с, мадам! – Иоанн подобострастно поклонился и ждал новых указаний.
- Ступай уже. Дальше я сама.
Иоанн удалился, а Изабелла включила ноутбук, открыла гугл и нашла пару способов массажа. Попробовала на своём лице один из приёмов и, не увидев перемен, захандрила. Средство от хандры она знала лишь одно, и вскоре на туалетном столике оказалась бутылка дорогого коньяка и изящный тонкого стекла бокал. Налив грамм пятьдесят, Изабелла опрокинула в себя жидкость, и минут через пять заметно повеселела. Пощёлкала по клавиатуре наманикюренными пальчиками и облокотилась на спинку стула.
На экране монитора появился хор мальчиков, который жалобно затянул «По приютам я долго скитался». Мадам прониклась, и на словах «ах зачем я на свет появился, ах зачем меня мать родила» смахнула непрошенную слезу. Рука непроизвольно потянулась к бутылке, и очередные пятьдесят грамм утонули в организме растревоженной Изабеллы.
В голове включился приятный туроперейтинг, и алкотрафик заработал в полную силу. Роса забвения омыла мозговое вещество Изабеллы. О морщинах было забыто. По мере уплотнения тумана в голове, уменьшалось количество жидкости в бутылке.
В густом мороке сознания Изабеллы стали проявляться отчётливые формы субстанции, напоминающей живое существо.
Существо трансформировалось в парня лет двадцати, растатуированного по самое горло, в черной футболке со светящимся черепом. Волосы его были выкрашены в ярко-зелёный цвет и торчали в разные стороны. Шорты из обрезанных джинсов удачно дополняли феерический образ.
- Здравствуй, мама! – сказал парень и заржал противным смехом.
Изабелла чуть не грохнулась со стула. Она твердо знала, что детей у неё никогда не было.
- Ты кто? – недоуменно спросила мадам.
- Конь в пальто. Сын я твой, как бы. Семёна Марковича помнишь, капитана теплохода «Эверест»? Так вот. Я мог бы родиться, но ты что сделала?
Изабелла потупила взор и еле слышным голосом ответила:
- Аборт. Так он женат был и разводиться не хотел…
Последние слова она произносила почти рыдая. Но, опомнившись, взяла себя в руки и сказала:
- Подойди ко мне. Как тебя зовут? Выпей со мной. Это хороший коньяк.
- Ты назвала бы меня Артуром. Когда-то ты мечтала о сыне.
Изабелла налила в бокал немного коньяка, протянула Артуру. Парень подошёл, как-то неловко попытался взять напиток, но бокал выскользнул из рук, упал на пол и разбился. Артур стал извиняться и собирать осколки. Порезался. Капля крови попала на белое платье Изабеллы, но она не стала обращать внимание на этот пустяк. Ей нужно было оказать помощь сыну. Кровь лилась из пореза. Изабелла схватила ватный диск, смочила коньяком, оставшимся в бутылке, и приложила к ранке. Нашла пластырь и обмотала палец Артуру.
- Какой же ты неуклюжий! Может, и хорошо, что я не родила тебя? Вот чего ты добился за двадцать лет?
- Бы. Добился бы. Может, группу создал. Бы. Рок. Я на гитаре норм играю. Да мало ли…
- Тоже мне занятие нашёл. А стать адвокатом, например, а? Не?
- Ну, с такой мамашей, как ты, вряд ли бы. Ты же без бутылочки никак. Хотя, дети родителей не выбирают. Это потом тебе наследство досталось от заграничной тётки, когда мне исполнилось бы шестнадцать. Но уже было поздно. В школе-то я разгильдяйничал. Бы.
- Фу, какой ты! Сынок. Артур. Ха-ха-ха!
Изабелла захохотала, потом резко прекратила смех, прищурила глаза и сквозь зубы зло сказала:
- Сгинь. Ты же не родился. Не мучай меня. Не имеешь права. Да, я хотела сына, когда-то. Даже имя придумала. Артур. Но не сложилось! Не получилось! Уйди и не появляйся больше!
Она кричала, обливаясь слезами и злясь на весь мир, на саму себя, на прожжённую молодость и неудавшуюся жизнь. Перед глазами стоял её нерождённый сын и равнодушно взирал на орущую мать. Он исчезал постепенно. Сначала туманом окутались его худые ноги в джинсовых шортах, потом футболка с черепом и татуированные руки, затем шея, зелёные вихры волос…
- Ты куда, постой! – закричала Изабелла. Но напрасно. Парень сгинул. Как было приказано ранее.
… Мадам Буше очнулась. Она лежала на полу и потихоньку приходила в себя. Опьянение прошло, но очень болела голова. Изабелла встала, прошлась по комнате, открыла окно. Свежий воздух ворвался в помещение, неся с собой аромат акации, цветущей во дворе. Мадам подошла к туалетному столику, села на стул, увидела почти пустую коньячную бутылку. На полу валялись осколки разбитого бокала. Изабелла достала из аптечки таблетку от головы, проглотила, запила водой. Через несколько минут стало легче. Она вспомнила, как ей казалось, сон о сыне. Но вдруг взгляд упал на подол платья, где было красно-бурое пятно. Не может быть. Это кровь Артура. Значит, не сон? Да, и пластырь на столе лежит. Боже, так не бывает, нет.
Изабелла окончательно пришла в себя, и её посетила неожиданная идея. Она включила ноутбук, создала блокнот и начала писать: «В тысяча девятьсот не скажем каком году, двадцать первого мая, в семье с французскими корнями родилась очаровательная девочка. Папаша назвал её Изабеллой. В честь любимого сорта винограда, вино из которого любил пить по утрам, чтобы никто не заподозрил в нём моргенмуффеля…»
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
