Кого-кого, а реально спокойных людей раз два и обчелся. Это вам всякий скажет. Само собой не каких-то там беспонтовых или кончено вялых сейчас имею в виду. Я про тех, кому уверенности не занимать, у кого в голове никакой сумятицы – где все по полочкам. Такие, кто бы что не говорил, и пишут историю. Само собой, и всяческие безобразия творят они в ней, когда, не дай бог, что-нибудь на тех полочках переставить решат. Тогда ушами не хлопай - сразу вопи полундра или спасайся, кто может. Ну, это так, к слову.
Палыча вспомнил вот вдруг. Слесарь такой был в моей смене, когда случилось мастеровать мне на авиационном заводе. Нет, самолеты не собирал я – в инструментальном цехе зарплату отрабатывал. Рассказ все ж таки с самолетами намертво связан. Ну, и с ночной сменой, в которой в тот день трудился Палыч.
Раненько утром, значит, бредет он усталый домой отсыпаться мимо распахнутых настежь по случаю стоявшей в те дни несусветной жары главных ворот сборочного цеха и видит в проеме их самолет стоит - не успели выкатить накануне его на летное поле, и вокруг ни души.
Каков момент! Ну, это как в преферансе, когда без всякого прикупа десятерная на руках, или нет, лучше мизер безизъянный. Короче, встрепенулся от увиденного Палыч и почувствовал не иначе как, что из эдакой ситуации извлечь для себя нечто полезное он просто обязан.
Недолго думая, подходит он к приборному отсеку, люк в котором, к слову сказать, распахнут был настежь, вынимает оттуда приглянувшийся ему электронный блок и преспокойненько идет себе на проходную. И ведь поначалу прошел ее беспрепятственно, да вохровец бдительность, хоть и запоздало, но проявил – окликнул, стоять, мол. Палычу самое время в бега бы податься, так нет. Ну, и повязали его тут же за этот самолетный модуль. Начальство от поступка моего слесаря поначалу в ступор впало, а затем, ясень пень, громы и молнии метать зачало. Директор приказом разразился о наказании кое-каких должностных лиц за халатность, разгильдяйство и всякие другие упущения во избежание, дескать, подобных эксцессов в будущем.
Начальник моего цеха в числе прочих тоже помянут в том приказе был и в свою очередь орал потом на меня минут десять, да еще и кулаком время от времени по столу бац. В конце концов, выдохся, отдышался малость и просипел, хочешь не хочешь, а воспитательную работу с Плетневым чтобы провел. По желторотости своей я так и собрался сделать сдуру. И ведь как решительно настроен был. Хотя что тут такого? Что еще за дела с готового самолета какую-нибудь его штуковину захомячить?
Не сподобилось, однако, устроить мне Палычу выволочку в назидательном тоне. Любопытство подвело. Взял и спросил, на кой ляд ему этот блок занадобился. Не шарит ведь он ни бельмеса в электронных делах. В ответ Палыч невозмутимо пожал плечами и говорит, глядя ясным взором в мои глаза:
- Не для себя хлопотал. Сосед мой, что ни на есть штукарь с головы до ног в электронике. Вот и хотел доброе дело ему оказать. На самолете столько всего всякого напихано, а у него иногда самого необходимого нет.
Каждое слово его такой бесхитростной правдой дышало, что почувствовал я прям-таки всеми печенками, как на духу говорит человек, без единой задней мысли. Этим он меня и взял. Язык не повернулся заводить мне шарманку про какой-то несчастный радиоблок. Побоялся, ей-ей, оказаться в его внутреннем мире, где все-то по полочкам, слоном стать в посудной лавке. Иди знай, что тогда человек еще начудит.
Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.
Кругом - освещенные тоже,
И стулья, и стол, и кровать.
Сижу - и в смущеньи не знаю,
Куда бы мне руки девать.
Морозные белые пальмы
На стеклах беззвучно цветут.
Часы с металлическим шумом
В жилетном кармане идут.
О, косная, нищая скудость
Безвыходной жизни моей!
Кому мне поведать, как жалко
Себя и всех этих вещей?
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла
И слово сильнее всего.
И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье мое,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня лезвие.
Я сам над собой вырастаю,
Над мертвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звезды челом.
И вижу большими глазами
Глазами, быть может, змеи,
Как пению дикому внемлют
Несчастные вещи мои.
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идет,
И кто-то тяжелую лиру
Мне в руки сквозь ветер дает.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает - Орфей.
1921
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
