Кого-кого, а реально спокойных людей раз два и обчелся. Это вам всякий скажет. Само собой не каких-то там беспонтовых или кончено вялых сейчас имею в виду. Я про тех, кому уверенности не занимать, у кого в голове никакой сумятицы – где все по полочкам. Такие, кто бы что не говорил, и пишут историю. Само собой, и всяческие безобразия творят они в ней, когда, не дай бог, что-нибудь на тех полочках переставить решат. Тогда ушами не хлопай - сразу вопи полундра или спасайся, кто может. Ну, это так, к слову.
Палыча вспомнил вот вдруг. Слесарь такой был в моей смене, когда случилось мастеровать мне на авиационном заводе. Нет, самолеты не собирал я – в инструментальном цехе зарплату отрабатывал. Рассказ все ж таки с самолетами намертво связан. Ну, и с ночной сменой, в которой в тот день трудился Палыч.
Раненько утром, значит, бредет он усталый домой отсыпаться мимо распахнутых настежь по случаю стоявшей в те дни несусветной жары главных ворот сборочного цеха и видит в проеме их самолет стоит - не успели выкатить накануне его на летное поле, и вокруг ни души.
Каков момент! Ну, это как в преферансе, когда без всякого прикупа десятерная на руках, или нет, лучше мизер безизъянный. Короче, встрепенулся от увиденного Палыч и почувствовал не иначе как, что из эдакой ситуации извлечь для себя нечто полезное он просто обязан.
Недолго думая, подходит он к приборному отсеку, люк в котором, к слову сказать, распахнут был настежь, вынимает оттуда приглянувшийся ему электронный блок и преспокойненько идет себе на проходную. И ведь поначалу прошел ее беспрепятственно, да вохровец бдительность, хоть и запоздало, но проявил – окликнул, стоять, мол. Палычу самое время в бега бы податься, так нет. Ну, и повязали его тут же за этот самолетный модуль. Начальство от поступка моего слесаря поначалу в ступор впало, а затем, ясень пень, громы и молнии метать зачало. Директор приказом разразился о наказании кое-каких должностных лиц за халатность, разгильдяйство и всякие другие упущения во избежание, дескать, подобных эксцессов в будущем.
Начальник моего цеха в числе прочих тоже помянут в том приказе был и в свою очередь орал потом на меня минут десять, да еще и кулаком время от времени по столу бац. В конце концов, выдохся, отдышался малость и просипел, хочешь не хочешь, а воспитательную работу с Плетневым чтобы провел. По желторотости своей я так и собрался сделать сдуру. И ведь как решительно настроен был. Хотя что тут такого? Что еще за дела с готового самолета какую-нибудь его штуковину захомячить?
Не сподобилось, однако, устроить мне Палычу выволочку в назидательном тоне. Любопытство подвело. Взял и спросил, на кой ляд ему этот блок занадобился. Не шарит ведь он ни бельмеса в электронных делах. В ответ Палыч невозмутимо пожал плечами и говорит, глядя ясным взором в мои глаза:
- Не для себя хлопотал. Сосед мой, что ни на есть штукарь с головы до ног в электронике. Вот и хотел доброе дело ему оказать. На самолете столько всего всякого напихано, а у него иногда самого необходимого нет.
Каждое слово его такой бесхитростной правдой дышало, что почувствовал я прям-таки всеми печенками, как на духу говорит человек, без единой задней мысли. Этим он меня и взял. Язык не повернулся заводить мне шарманку про какой-то несчастный радиоблок. Побоялся, ей-ей, оказаться в его внутреннем мире, где все-то по полочкам, слоном стать в посудной лавке. Иди знай, что тогда человек еще начудит.
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук!
Звук понятный и знакомый,
Не пустой для сердца звук!
Это — звоны ледоходе
На торжественной реке,
Перекличка парохода
С пароходом вдалеке.
Это — древний Сфинкс, глядящий
Вслед медлительной волне,
Всадник бронзовый, летящий
На недвижном скакуне.
Наши страстные печали
Над таинственной Невой,
Как мы черный день встречали
Белой ночью огневой.
Что за пламенные дали
Открывала нам река!
Но не эти дни мы звали,
А грядущие века.
Пропуская дней гнетущих
Кратковременный обман,
Прозревали дней грядущих
Сине-розовый туман.
Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!
Не твоих ли звуков сладость
Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
Окрыляла нас тогда?
Вот зачем такой знакомый
И родной для сердца звук —
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук.
Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему.
11 февраля 1921
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
