Никак не наловчусь выигрывать в шахматы. Хоть бы раз разлинованная двухцветными клеточками доска позволила мне испытать сладостный миг победы.
Все потому, что чужды моей натуре хитроумные комбинации, да к тому же, и в шахматных фигурах не наблюдаю желания объегорить противную сторону. Наоборот, есть в них некая прямизна характера. Едва выстроятся они в исходную позицию, кони, к примеру, тут же полны желания ринуться поскорее в схватку. Хорошо без копыт они, а то бы всю доску исконопатили.
Офицеры тоже не стоят в стороне, держат осанку, всем своим видом показывая презрение к тому, что сметет их возможно вскорости с доски безжалостная судьба.
Туры неторопливы, как и положено тем, кто себе цену знает. Вот-вот в амбразурах их стрелки объявятся. Такое веселье тогда начнется! Давай, валить всех подряд по горизонталям и вертикалям.
Королева, та и вовсе только и ждет, вздорность, положенную природой каждой женщины, проявить в полной мере, потому и разгуливает по доске, как пожелает. Ну, и конечно, чтобы себя со всех сторон показать, вот-де какая я.
Про короля особо говорить нечего. Привык он, что носятся с ним как с писанной торбой, а его дело, мол, щеки лишь надувать. Да в общем, какой с него спрос – не ладан он всегда дышит. На клеточку нет-нет перешагнет и дух потом переводит.
Есть и пешки еще. Героическая, надо сказать, эта публика. Ей бы только голову поскорее сложить во имя, как ни крути, довольно-таки сомнительной победы или призрачной возможности королевой однажды заделаться.
Попробуй-ка вот управиться с таким воинством!
Нет, уж лучше я в шашки… Да не в те, где игроки один другого облапошить за счет изворотливого хода тщатся, а в известного всем простодушного «Чапаева».
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
