Авторучка
«Нет, - скорбно подумал Кривошеев, - никуда не годится, если человек никогда не познал горечь утраты. Жалок он и спесив в придачу. Вот когда он потерял нечто очень ему дорогое, то тогда он либо юродивый, или страстотерпец. Что так, что эдак потерянная для созидания личность. Бессмысленно говорить о нем. Ну, его! Те же, кто только и делают, что теряют все что находят, вообще доброго слова не стоят. Как на подбор это деляги, мерзавцы и графоманы. А уж которым что потеря, что находка всё едино, так эти сплошь прожженные проходимцы и конченные фуфлометы».
Снова взглянув на половинки сломанной ненароком авторучки, Кривошеев не удержался от вздоха: «А ведь сколько мог еще ею запечатлеть отменных мыслей, - и, бросив в урну верно служившее долгое время ему стило, рассудительно заключил. – Да и о людях наверняка тогда по-другому бы думать стал».
Коробушка
Как-то, скитаясь по интернету в поисках чего-нибудь диковинного, Кривошеев по неведомой причине взял и кликнул широко известный в прошлом хит «Коробейники». И настолько захватила его неожиданно эта песня, что, прослушав ее от начала до конца, испытал он сильное волнение чувств. Что-то такое эдакое ощутил, чему и определения дать затруднительно. Потянуло его вдруг, видите ли, отчудить нечто такое, чтобы собственной безбашенностью мир удивить, но потихонечку-полегонечку стал Кривошеев рассуждать аналитически, и ведь сразу мысли иной ход приняли.
В песне-то все красивей некуда выходит, а вдумайся хорошенько, чтобы вникнуть в самую ее суть, и вырисовывается довольно-таки неприглядная картинка.
Мелочный торговец вразноску, эдакое перекати-поле – сегодня здесь, завтра там, словом, закоренелый бродяга, объявляет себя удалым молодцом. И вот этот, прямо скажем, проходимец уговаривает некую простушку Катю совершить нехитрый обмен его незамысловатой мануфактуры на известные уступки с ее стороны. Так ведь и добивается своего пройдоха, да и селяночка с алыми губками, честно говоря, сама вроде как не прочь продать себя за кусок ситца или парчи – тут уж как сторгуются.
Словом, в конце концов, всё сводится к тому, что под покровом ночи и вдали от нескромных людских глаз происходит-таки бартер энного товара на кое-какие интим-услуги.
Скажите теперь, на милость, на каком основании довольно-таки сомнительную, с какой стороны ни взгляни на нее, историю кому-то взбрело в голову сделать соблазнительной песней, да к тому же, объявить ее народной.
«Да-с, - заключил Кривошеев, - воистину неожиданные итоги подстерегают нас, стоит лишь вдумчиво отнестись к некоторым, с позволенья сказать, твореньям».
Однажды ночью
Глубокой ночью, исключительно скуки ради, Кривошеев возьми и чиркни: «Не избежать никому зловещих ударов судьбы».
В аккурат в тот же миг где-то близко взревело так, что в смятении чувств Кривошеев кинулся к окну и увидел, как по распростертому в ночной безлюдности проспекту черным вихрем пронесся мотоциклист.
«Это знамение, - сверкнуло молнией в голове Кривошеева. – И, пожалуй, что не к добру».
На короткое время впал он в раздумья. Потом стремительно вернулся к столу, решительно перечеркнул написанное прежде и бестрепетной рукой начертал: «Благодати нет пределов», - и утерянная было гармония опять воцарила в его душе.
Он и они
В разгар рабочего дня нахлынули вдруг на Кривошеева духовные раздумья. Чтобы не утратить их в одночасье, распахнул не мешкая он привычной рукой блокнот и ушел с головой в поиски слов, адекватных мыслям.
В это время его коллеги с огоньком обсуждали покупку новой мойки инженерши Копыловой и, само собой, основательно докучали Кривошееву. Особенно досаждал голос старой калоши Петра Ильича. Тот был глуховат, отчего изъяснялся более чем громко, и каждое слово его поэтому, казалось, отдавалось в мозгу многократным эхом.
«Господи! - в конце концов, воскликнул про себя в отчаянии Кривошеев. – Это невыносимо!» Однако вскоре справился с обуявшим было его раздражением и, вернув самообладание, благоразумно решил, что не стоят сослуживцы того, чтобы на них почем зря расточать душевные силы – где он и где они.
Спать, рождественский гусь,
отвернувшись к стене,
с темнотой на спине,
разжигая, как искорки бус,
свой хрусталик во сне.
Ни волхвов, ни осла,
ни звезды, ни пурги,
что младенца от смерти спасла,
расходясь, как круги
от удара весла.
Расходясь будто нимб
в шумной чаще лесной
к белым платьицам нимф,
и зимой, и весной
разрезать белизной
ленты вздувшихся лимф
за больничной стеной.
Спи, рождественский гусь.
Засыпай поскорей.
Сновидений не трусь
между двух батарей,
между яблок и слив
два крыла расстелив,
головой в сельдерей.
Это песня сверчка
в красном плинтусе тут,
словно пенье большого смычка,
ибо звуки растут,
как сверканье зрачка
сквозь большой институт.
"Спать, рождественский гусь,
потому что боюсь
клюва - возле стены
в облаках простыни,
рядом с плинтусом тут,
где рулады растут,
где я громко пою
эту песню мою".
Нимб пускает круги
наподобье пурги,
друг за другом вослед
за две тысячи лет,
достигая ума,
как двойная зима:
вроде зимних долин
край, где царь - инсулин.
Здесь, в палате шестой,
встав на страшный постой
в белом царстве спрятанных лиц,
ночь белеет ключом
пополам с главврачом
ужас тел от больниц,
облаков - от глазниц,
насекомых - от птиц.
январь 1964
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
