Удивительно мне, как некоторым все сходит с рук. А пуще всего изумляет, когда в них стараний никаких для этого не просматривается. Видимых, по крайней мере. За примером далеко ходить мне незачем – тут же всплывает в памяти одногруппник мой Копылов. Вот уж кому все нипочем было! Для предметности разговора приведу единственный из множества случаев, когда он походя выходил сухим из воды, в, казалось бы, безнадежной ситуации.
На военной кафедре в нашей альма-матер фишка была дневалить студентам по очереди. В смысле торчать ванькой-встанькой подле невзрачной тумбочки. Так сказать, для приобщения к армейской службе.
Воинские правила, в общем-то, незатейливые, но выполнять их требуется с душой, чтобы комар носа не подточил, а это не такое простое дело, как на первый взгляд кажется всяким, вроде меня, штатским лицам. Взять хоть бы обувь. К ней у сынов Марса почему-то особо трепетное отношение. Один из служивых преподавателей, помню на третьем курсе, построив в шеренгу нас, так и сказал: «Обувь – лицо военного человека». Что тут скажешь – попробуй-ка возрази!
И вот Копылову подошла очередь заступать в наряд. Дождик в тот день накрапывал. Посему Копылов недолго думая смазал для непромокаемости свои туфли неким чудо-средством, презентованным ему приятелем из химико-технологического института. Забегая наперед, скажу, промокать башмаки действительно перестали, но зато, радикальным образом потеряв прежний глянец, пребывали теперь навсегда в унылой тусклости. И в эдакой обувке заявляется он, как ни в чем не бывало, на инструктаж перед заступлением на ответственный пост в коридоре военной кафедры к одному из ее майоров.
От подобного разгильдяйства тот немедленно меняется в лице и командует хорошо поставленным голосом:
- Привести сейчас же в порядок туфли!
Расталдычивать про бесперспективность такого занятия Копылов не стал, понимая, что его никто слушать не станет, и принимается на стоящей рядом с пресловутой тумбочкой подставке для чистки обуви заведомо невыполнимо наводить лоск на свои штиблеты.
Майор видит, студент не отлынивает, а, наоборот, очень даже усердствует, и глазам не верит, что башмаки никак сиять не желают. Посему он приседает и принимается сам за дело, силясь доказать, что студент валяет ваньку.
За этими делами оба, естественно, пропускают момент прибытия начальника кафедры. Первым спохватывается Копылов, майор-то, согнувшись в три погибели, над его обувкой колдует, и орет во всю мощь своих легких:
- Смирно!
Полковник скользит глазами по Копылову и, когда упирается взглядом в лишенные всякого блеска туфли, вопрошает, подразумевая, само собой, интонацией, что от наказания теперь никому не отвертеться:
- Времени не нашлось почистить чоботы?
- Они сами по себе такие, чисть их не чисть, - не сморгнув глазом ответствует Копылов и смотрит на главного военного в институте с такой простодушной искренностью, что усомниться в его словах тому и в голову не пришло. – Вот и товарищ майор подтвердит это. Он лично проверил.
Полковник переводит взгляд на своего подчиненного с щеткой в руке, и тот заливается краской. Хмыкнув, начальствующее лицо направляется прямиком в свой кабинет, а майор семенит униженно сбоку, торопливо излагая свою версию случившегося.
И всё, инцидент подчистую исчерпан. Для Копылова, во всяком случае.
Будь я на его месте - огреб по полной, мало б, во всяком случае не показалось, а ему как с гуся вода. При том, что ко всему прочему он туфли себе чистить вынудил целого майора.
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
