Москва. Таганская кольцевая. Еду на встречу. Плотно. Многолюдно. Женские, мужские силуэты-статисты, юные и пожилые. Вот молодая пара, ярко, броско одеты. Зацепило взгляд. Некогда особо, думаю о своем. Стою в куче на площадке вагона и чувствую движение состава, слышу гул и свист, отражающийся о стенки тоннеля. Короткий быстрый перегон. Все. Подтормаживает. Строй перемещается. Не зевай, готовься на выход. В кадре появилось пространство перрона, облицованного в гладкий гранит. Быстро выхожу, лавирую между телами, портфелями, каблуками. Куда ты с тележкой, старичок, тут 120 на спидометре! Он кряхтит, но справляется с маневром, с общим ритмом движения. Запрыгнул на ступень эскалатора. Да держись уже. Руки подрагивают - возраст. Угораздило ему в такое приключение. Справился, поплыл вверх. Еще и еще кто-то. Вот и моя ступенька. Стою, уткнувшись в гражданина спереди. Расстояние 30 сантиметров от моего носа до того места, где кажется должны заканчиваться его бедра и начинаться колени. От роста зависит. Брюки классические шерстяные, возрастные. Не профессорские… в общем, средние такие брюки… “Ноги средние? Ну тогда их надо прятать”. О чем я! И к таким брюкам синие модные кроссовки. Разглядываю рифленую подошву. Слегка поношены. Давно, но аккуратно носит. Фрейд бы сказал… но может ошибался? Шерстяные брюки и кроссовки, полупальто. Ровно стоит, в руке пакет. Определяю возраст, скользя вверх по спине. Взгляд упирается в оголенный стриженный затылок с проседью. Ровный, прямой, по границе темно-серая кепка. Ну естественно. Не Дартаньян. Где ты живешь? Куда плывешь на эскалаторе? Пакет. Простой такой, там немного вязаных вещей, а поверх них две тетради формата А4, истрепанные, исписанные. Заглянуть бы туда, что в них. Его рука? Пожалуй. А может и нет. Тоже едет на встречу. Может с сыном студентом, дочерью? Приятелем по конторе? Все еще плывем вверх. 30 сантиметров в спину. Не нужно придвигаться, чтобы почувствовать запах. Человек, пропитанный запахом жизни в тесной квартире на Таганке. Какой-то сладко горелый запах, отдающий печеньем. Ты чокнутый парфюмер! Ну подустал гражданин жить на белом свете, так ведь встроился в эскалатор, на свою законную ступеньку, четко по времени. Все путем. Вот бы увидеть его лицо!
Кончился подъем. Мы ритмично шагнули навстречу болтающимся тяжелым дверям на выход. Пахнуло свежестью и сыростью ноября Московских площадей. Тот самый внезапно замешкался, полуобернулся ( почувствовал взгляд?), но я не успела уловить его профиль. Профиль пожилого человека в шерстяных брюках с пакетом, в котором лежат тетради в желтой и розовой обложке.
Прощай миллионный. Я никогда ничего не узнаю о тебе.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
