Надо было дождаться окончания службы, когда в опустевшем храме не останется прихожан, последний из которых, переговорив полушепотом с настоятелем, о чем-то, видимо относящимся к текущим нуждам этой скромной сельской церкви, мельком и неохотно бросил взгляд в сторону стоящего в полумраке, и наложив крестное знамение, вышел в темноту зимней ночи.
В тусклом свете можно было различить напряженное лицо учителя приходской школы. Горящий огарок свечи озарил лишь блеск глаз, струящийся по лбу пот и шевелящиеся беззвучно губы. Прошение, представленное к престолу было коротко и горячо.
Постояв с минуту, он поклонился и немедленно вышел, не оборачиваясь на лики икон, смотрящих вслед. Все. Остается лишь ожидание.
Идя по скользкой темной проселочной дороге, он все еще перебирал в уме образы своих слов, обрывки молитвы, как вдруг, едва не задев его на повороте, освещая синей вертушкой углы домов, въехала полицейская машина.
От неожиданности, мужчина, потеряв равновесие, поскользнулся и завалился на обочине. Машина притормозила, распахнулась передняя дверь, и из нее торопливо вышел местный участковый.
- Майор Страхов. Прошу прощения, что же вы не смотрите, гражданин. Здесь проезжая часть, мы едва вас не зацепили. Вам нужна помощь?
- Нет. Все в порядке.
- Вас подвезти?
- Нет. Не стоит. Вон мой дом. Я дойду сам.
- Так нам по пути, кажется? 42 по улице Речная, так?
- Именно.
- Ну значит по пути. Прошу в машину.
- А в чем дело, собственно?
- Невинный Аркадий Петрович, так?
- Да… а в чем..
- Прошу в машину, на вас поступило заявление.
Хлопнула дверца, машина сдала задом, и развернувшись, плавно тронулась, похрустывая колесами в направлении полицейского участка. В дороге молчали. В нарастающей метели ее едва было видно, лишь изредка проблеснет встречная фара или разольется красное пятно светофора.
- Да. Сегодня настоящее светопреставление. Прибавить не можем? Еще два выезда на сегодня, не считая писанины…
Водитель прибавил газ. Резкий визг тормозов, и машину развернуло на скользком перекрестке. Тупой удар, пришедшийся где-то сбоку и громкая матерщина участкового содрогнула все существо учителя. Дрожащими пальцами он потер стекло. В обреченной неподвижной позе в метре от машины издыхала бродячая собака.
- Вот черт ее погнал под колеса! - выругался майор. Дай звонок гайцам, пусть займутся, да не гони, едва не оказались на встречке. У меня план сегодня поскорей залечь, как говорится, на дно. Завтра в отпуск, наконец.
Машина озарилась синим и красным аварийки, медленно вырулила, и арестант продолжил свой короткий этап. Он сидел, опустив глаза и тихая улыбка не сходила с его лица. В зеркальце напротив внимательно смотрели на него глаза майора.
Весь день с утра шел снег. К обеду он валил не переставая, К вечеру разыгралась метель, перешедшая в настоящую снежную бурю. Батюшка вышел из ворот, торопливо застегнул пальто и достав ключ, долго возился с замком на церковной калитке.
Сводки не предвещали улучшения погоды в ближайшие три часа. Но на катке городского парка продолжала играть музыка и отважные смельчаки чертили на льду замысловатые трассы.
В двух километрах от полицейского участка, мигая синей вертушкой, плавно уходила под лед машина,
сорвавшаяся с моста. В доме 41 по Речной улице справляли день рождения, а в соседнем 42м у темного заснеженного окна сидела женщина, подперев мокрое от слез лицо и теребя кончик фотографии из свадебного альбома.
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
