Так вот про абрикосовку. Кто-то с ходу в ответ, самогонка-де это, и будет прав, но частично. Очень уж по душе мне она когда-то была. Оттенок в ней позитивный присутствовал, вроде как золотистый, и крепости в ней было в избытке, да и на вкус отменная штука. Само собой, я про ту, которую Вовка, двоюродный брат мой, гнал.
Ну, да ладно, проезжаем однажды мы Кругляковку, внушительного размера село такое, огибаем последний местный бревенчатый терем, и Вовка на тормоз запорожец свой, потому как приехали – река впереди, а если совсем быть точным - водохранилище, усеянное, сколь глаз хватает, камышом, а в тех камышах заводи - в них рыба плещет и дикие утки гнезда вьют.
Достаем мы, значит, свои рыбацкие атрибуты и узреваем вдруг, не на чем нам по воде передвигаться - забыли в гараже надувную лодку. Не сходя с места, покричали, ясное дело, друг на друга немного, но виноватого, кто б сомневался, единогласно назначить не вышло.
В общем, как ни крути, только и осталось, что озирать с тоской недоступные теперь камышовые дали и сокрушаться, за здорово живешь, мол, в галимую ситуацию влипли. Вдруг в поле зренья у нас возникает замухрышистого вида дедок. Шаркает он к кромке воды туда, где просмоленная плоскодонка, привязана к стволу ивы, и вроде как порядок какой-то наводит в ней. Вовка тут же к нему. Пошептались они между собой, и вижу, оба направились к хатке на отшибе села, которую мы чуть ранее объезжали, а через какую-нибудь минуту обратно идут и на плече брат весла несет.
Словом, получили мы в свое распоряжение нормальное такое плавсредство. Перед самым отплытием Вовка на радостях достает банку со своей абрикосовкой и наливает старичку до краев граненый стакан. Дедок без долгих слов употребил его, крякнул, утер губы ладошкой и ушел восвояси, а мы на рыбалку отправились.
Особой удачей день нас не порадовал. Наловили плотиц, но немного. Так, вечерком ухой развлечься, и поскольку рыбалка не очень-то задалась, возвратились мы в исходную точку засветло.
Не успели к берегу пристать, как там сухонькая старушечка в беленьком платочке нарисовалась. Кулачками трясет она в нашу сторону и визгливо вопит что-то ругательное по нашему адресу, а что почем сам черт не разберет. Одно напрашивалось, основательно в чем-то мы перед ней провинились, а в чем гадай только.
Короче, выбираемся мы из лодки, и, наконец, выясняется, что она обвиняет нас ни больше ни меньше, чем в скоропостижной смерти ее супруга. Ну, того дедульки, который нам лодку от щедрот своих предоставил.
Вовка, что и говорить, пустословия не терпел. Сдвигает он сурово брови и по-деловому перебивает не в меру агрессивно настроенную вдову:
- Где он счас?
- Там сердешный пластом лежит, - машет старушенция в сторону своей избушки.
- Идем, - кивает мне Вовка и решительным шагом правит путь в указанном нам направлении.
В голове у меня мелькает: «Ни хрена себе, какой карамболь нарисовался. Вот ведь вклепались в историю!» Думать-то я так думал, но от Вовки не отставал. Хотя чего спрашивается спешить было - увидеть бездыханное тело?
Огибаем мы, значит дом и тут же в глаза нам бросается небольшой стожок, из которого торчит нижняя половина тела нашего старичка. Без долгих слов Вовка вытаскивает за ноги дедка из его последнего убежища и переворачивает на спину. В ответ объявленный покойником дед неожиданно оживает: причмокивает сладко губами и норовит опять укрыться в сене.
- Живой, - резюмирует Вовка, - отдохнуть захотелось человеку чуток.
Пока бабка, сокрушенно охая, тормошила своего ненаглядного, мы возвратились к машине, разбили палатку, а дальше всё по известной программе: костер, уха, под которую уговариваем до дна мы банку с абрикосовкой, и, доложу вам, весьма забористый продукт пребывал в ней. И так хорошо на душе стало: ночь, река, а вокруг на сотни верст степи Донецкие! Вспомню их, плечи сами собой расправятся. Вдохну полной грудью, и раздольность тамошняя перед глазами встает. Охотники тогда там из ружей только постреливали, и коршуны парили себе в небесной выси. Не то, что ныне. Сам удивляюсь, как давно это было.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
