Тут однажды читаю на каком-то сайте, что дети к себе трепетного отношения требуют, и думаю, вон оно как убедительно излагает автор. Главное, мол, не ограничивать их фантазию, а то в стране и без того катастрофическая недостача творческих личностей. Совсем без них скоро останемся. Хана нам тогда бесповоротная. «Во, - мозгую, - правильно люди пишут». Не, в самом деле, как раскинешься мыслью…
Помню себя вот в нежном возрасте. Иду под вечер как-то с закадыкой своим Валькой Зарудневым по набережной пруда и вижу у лодочной станции снежный занос намело прошлой ночью. Кому как, а мне стукает в темечко типа, а что, если за тем заносом засели... Нет, врать не буду, кто там засел толком не определился, но, что это были на всю голову отмороженные иностранные канальи, это уж как пить дать. Затаились гады и в ус себе не дуют.
Как выбить оттуда их? Не в лоб же лезть на их пулеметы. По-пластунски подбираться придется, в обход, чтоб с тылу неожиданно налететь. Такой в одночасье план созрел у меня в голове. Говорю закадыке:
- Укрепрайон брать нам придется, - и машу рукой в сторону подозрительного сугроба.
Валька в задумчивость впал. Не то чтобы он совсем уж тормоз был, нет. Нормальный такой дружбан. Только не сразу в некоторые темы кой-когда въезжал.
- Чего куксишься? – спрашиваю. – Представь, у нас приказ.
Дошло до него, наконец, что к чему, сдвигает сурово он брови и буркает:
- Ну.
Поползли мы, значит, по нехоженому снегу. Непростое оказалось это дело. Башмаки он напрочь забил, за пазуху залез и вообще куда только можно. Да ладно бы забивался, так нет, он еще и таял. Но куда денешься – на войне, как на войне. Короче, подловил я момент, скомандовал:
- За мной! – и кричу. – Ура!
Никто из тех головорезов, что там засели, и пикнуть не успел. В два счета выбили из укрытия. К тому времени, надо сказать, мы основательно подмокли, а на улице, ничего себе, мороз двадцать с хвостиком. Ну, и побежали в подъезд греться. Свои пальто на батарею навесили, а сами обсуждать досконально, как ловко мы задание выполнили.
Вот только утром ни с того ни с сего, на тебе, температура под тридцать девять у меня подскочила. Что ты будешь делать! Только и осталось, что вообразить, будто бы ранен я тяжело во вчерашнем бою. В школу не пошел, конечно, мать напоила какими-то зельями, а отец перед уходом на работу ободряющую насмешку надо мной сделал, опять, мол, носом захлюпал. Закаляться пора тебе - горя б тогда не знал.
Что тут ответишь! Дела другого у родителя нет, как грузить меня проблемами. Точно у меня без того их мало! А тон-то, тон: словно я неполноценный какой-то.
Хотя, если пораскинуть мозгами… Нет, в самом деле, неплохо бы от простуд избавиться. Да так, чтоб никакой холод нипочем был. Точно, оклемаюсь, решил я, и начну вначале утром водой обливаться, а потом купаться зимой стану. Нет, а чё? Клево-то как: холодрыга, морозец нехилый - в шубе не жарко, а ты себе как ни в чем ни бывало фыркаешь в проруби, и вид такой, будто не замечаешь изумленных глаз всяческих зевак. А когда из воды вылезешь, накинешь на плечи полотенце и вразвалочку босиком по снегу идешь с независимым видом своей дорогой и всё тебе по барабану. Прикольно-то как не заморачиваться погодой!
Вдруг меня будто током бьёт. Ёлы-палы, про закалку отец сказал – значит, точно подвох здесь присутствует. Явно, что-то не то тут, а я, дурачок, чуть не купился на заманчивые картинки. Вовремя, хорошо, спохватился. Забыл, что ухо востро всякий час с родаками держать приходится. Они те еще фрукты - взрослые! Хлебом их не корми, только дай тебе жизнь на невообразимо скучный манер устроить.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
