До того, как я встретил ее в пронзительно прямом коридоре конструкторского бюро, воочию мне таких красивых девушек не доводилось видеть. Потом окольными путями я узнал, что ее зовут Саша Бутенко, что она старше меня на два года и работает чертежницей в соседнем отделе.
Долгое время больше, чем что-либо мне хотелось завязать с ней знакомство, но я был в совершенном неведении, как подступиться к ней. Да и как могло быть иначе? При полном своем невежестве в отношениях с женщинами, я нарисовал у себя в воображении, будто Саша – это паллиатив рутиной обыденности в унылой череде дней.
О себе в ту пору я, пожалуй, скажу строчкой из поэтического стретчинга одного из питомцев муз начала прошлого века: «Юноша бледный со взором горящим…» К этому стоит прибавить некоторые подробности.
В тот год не случилось мне без запинки трансформироваться из мало чем примечательного школяра в бедового студента. Увы, не добрал баллов на приемных экзаменах в институт. Посему пристроен я был, благодаря связям отца, чертежником в конструкторское бюро расположенного неподалеку от нашего дома оборонного завода.
Знакомство с Сашей в контексте того, что мы, как бы по душам, недолго поговорили с ней, произошло при следующих обстоятельствах.
Как пел во времена оны всенародно чтимый автор-исполнитель собственных песен, «в те времена далекие, теперь почти былинные» по знаменательным датам во всех мало-мальски респектабельных организациях, или считавших себя такими, проводились торжественные собрания, официоз которых полагалось скрашивать художественной самодеятельностью.
Желающих блистать на сцене в отделе, где я работал, нашлось немного. По этому случаю подрядили меня, как самого юного и безответного.
Петь с моим голосом – значит испытывать на крепость чужие нервы. Все что я смог предложить организаторам концерта – это прочесть со сцены чужие стихи с патриотическим подтекстом. Так, во всяком случае, тогда и не только мне, а многим казалось должна была звучать чего-нибудь стоящая поэзии.
Нельзя сказать, чтобы я был в восторге от неожиданного поручения, но, не успев осознать еще свое место в конструкторском коллективе, возражать постеснялся, и тут на первой же репетиции вижу среди доморощенных артистов Бутенко Сашу.
Ее подрядили на участие в спектакле. От самой пьесы в памяти у меня осталось немного. Помню лишь, что она была одноактной и донельзя короткой. Думаю, незачем объяснять, почему не запомнилось мне ее содержание. Для меня тогда не суть важно было и кого Саша представляла на подмостке заводского дома культуры. Довольно и того, что я мог очароваться ею из зала, не привлекая к себе чужого внимания.
Казалось бы, вот он удобный случай приложить некоторое усилие и завязать, якобы случайно, какой-никакой разговор с предметом, до той поры безмолвного, обожания. Однако едва ли бы я отважился заговорить с ней первым, искренне полагая, что при ее-то феерической внешности, где я и где она.
Тем не менее знакомство состоялось. К моему удивлению, его инициатором стала сама Саша. В какой-то момент я неожиданно оказался с ней лицом к лицу в одном из коридоров закулисья. Прежде чем мне удалось сообразить что-нибудь, она спросила:
- Зажигалка есть?
Само собой я тут же в карман, но Саша остановила:
- Идем покурим, где никто не мешает, - и повела меня каким-то коридорным закоулком, а потом вверх на утлую лестничную площадку с приземистой чердачной дверью.
Мы закурили, и Саша сказала:
- Егоров вконец замучил и то ему не так, и это не годится…
- Кто это?
- Инженер наш. Спектакль он ставит – возомнил себя великим режиссером.
Потом без всякого перехода она поведала мне о своем отце, как тот умело наставляет ее на путь праведный, и, будто давным-давно между нами установились, как минимум, приятельские отношения, рассказала о старинном ухажере, некоем гитаристе из какой-то полуподпольной музыкальной группы.
Словом, чем дальше, тем отчетливей наш разговор скатывался к тому, что один мой знакомый, большой любитель высказываться о чужих делах с презрительной хлесткостью, называл «абнакновенным». Ну, теперь-то я точно знаю, что она говорила не со мной, а с тем конгруэнтным ей человеком иной гендерной идентичности, которого ей хотелось бы видеть на моем месте.
Тогда же мне мало-помалу начало казаться, что на все ее слова нанесен глянец, который обожают наводить женщины на самые посредственные свои поступки, специально вот для таких бесед с противоположным полом. При этом она всерьез рассчитывала вовлечь меня в беседу, в которой я не видел никакого смысла.
Нынче никак не вспомнить, как и чем завершился наш первый, он же последний, прямо скажем, не очень-то складный разговор. В результате, пересекаясь с ней потом в локациях завода, я старательно изображал на лице озабоченность и, торопливо поздоровавшись, спешил проскочить мимо - сама мысль, что она опять заговорит со мной, приводила в немалое замешательство. Одним словом, знакомство с ней мало-помалу обрело все признаки затянувшейся бодяги.
Такая вот история. Собственно говоря, на этом месте самое время поставить точку. Остается разве только прибавить, что и сегодня, вспомню Сашу Бутенко и, стоит прикрыть мне глаза, она как живая предстает предо мной, а рядом с ней я «юноша бледный со взором горящим…»
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
