В просторной гостиной старинного особняка жила хрустальная люстра. Её грациозные подвески переливались всеми цветами, когда сквозь высокие окна пробивались солнечные лучи. Каждый вечер люстра освещала комнату мягким светом, создавая атмосферу уюта.
Хозяйкой в доме была пожилая женщина Тамара Анатольевна. Все соседи знали её как чудаковатую, но очень добрую старушку. Она любила выращивать цветы на подоконниках и всегда улыбалась, проходя мимо своей любимой люстры.
Однажды Тамара Анатольевна привезла в дом большого попугая с блестящим зелёным оперением по имени Леон. Он сначала боялся всего нового, прячась в углу клетки, но постепенно начал исследовать своё новое жилище. Его внимание неизменно привлекала величественная люстра.
— Мадам! — однажды вечером решился первым заговорить Леон, глядя на сверкающие подвески люстры. — Какая вы светлая, но молчаливая!
Люстра, конечно, не могла ответить, но в тот момент словно засияла ещё ярче.
Вскоре Леон осмелел, и хозяйка начал выпускать его из клетки. Леон взлетал и садился на один из рожков люстры. Сидя там, он чувствовал себя настоящим королём гостиной.
Тамара Анатольевна заботилась о своём питомце с особой нежностью. Каждое утро она выходила в сад, собирала свежие одуванчики и несла их Леону.
Леон обожал эти моменты. Он с удовольствием клевал одуванчики, а потом благодарил хозяйку звуками, похожими на бульканье.
Дни летели незаметно. Леон научился говорить и рассказывал люстре о своих мечтах, сидя на одном из её рожков. Он делился впечатлениями о происходящем в доме, а люстра слушала, тихонько покачивая подвесками, словно кивая в такт его рассказам.
Тамара Анатольевна часто сидела в кресле рядом с клеткой, наблюдая за своим питомцем. Она любила слушать его истории и иногда даже разговаривала с люстрой, как со старой подругой.
Но однажды в дом приехал погостить внук Тамары Анатольевны Дима, и во время игры мяч случайно попал в люстру. Несколько подвесок разбилось, и она уже не могла светить так ярко, как раньше.
Леон, увидев ее в таком состоянии, и начал сокрушаться и квохтать. Он не мог сдержать горя. По вечерам Леон сидел на жёрдочке и тихо напевал ей свои любимые мелодии, хотя обычно был очень громким. Его песни словно обволакивали люстру теплом и заботой. Тамара Анатольевна и Дима очень переживали. Они каждый день протирали уцелевшие подвески мягкой тряпочкой и разговаривали с люстрой, как с живым существом.
Дни шли, и постепенно люстра начала чувствовать себя лучше. Может быть, это было благодаря заботе Леона, который каждый день рассказывал ей истории и пел песни. Или благодаря заботе Тамары Анатольевны и Димы, которые вызвали мастера и починили ее подвески. А может, просто время залечило её раны.
Теперь, когда люстра светила, её свет был более проникновенным и нежным. А Леон, глядя на неё, распушал крылья и хвост.
Когда в доме становилось тихо перед сном, Леон поднимал голову и говорил люстре:
— Квохт-кюрре, квохт-кюрре.
Это означало что-то очень личное и доброе. Люстра отвечала ему своим особенным и чуть более приглушенным, чем раньше, светом.
Тамара Анатольевна, сидя в своём кресле, улыбалась, наблюдая за этой необычной дружбой, и чувствовала, как её сердце наполняется тихим умиротворением.
А Дима уехал в город - ему пора было браться за учебу.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
