В маленькой квартире на окраине города жил Пётр Семёнов. Его мир был ограничен четырьмя стенами, заставленными книгами и старыми фотографиями. За окном шумел город, но он давно перестал замечать его суету.
Каждый день был похож на предыдущий. Пётр просыпался, заваривал чай, включал старый проигрыватель и погружался в мир фантазий. Его любимыми были романы о приключениях и далёких странах. Он представлял себя то отважным путешественником, то исследователем неизведанных земель. В этих мечтах жизнь казалась яркой и полной смысла.
Реальность же была серой и однообразной. Работа в архиве под началом Ариадны Ивановны, женщины властной и резкой, не приносила удовлетворения. Она постоянно критиковала его за медлительность и излишнюю мечтательность.
— Семёнов, опять витаете в облаках? — едко замечала она, проходя мимо его стола. — Когда уже научитесь работать, а не мечтать?
Пётр молча опускал голову, прячась за пыльными документами. Коллеги сторонились его, а попытки завести разговор неизменно заканчивались неловким молчанием.
Однажды в архиве появилась новая задача — систематизировать особо ценный фонд документов. Ариадна Ивановна, скрепя сердце, поручила это задание Петру.
— Только не испортите, Семёнов, — процедила она. — Это не ваши детские сказки.
Пётр работал с особым усердием, и результат превзошёл все ожидания. Его систематизация оказалась настолько продуманной и логичной, что даже требовательная начальница не могла не признать его талант.
— А вы, Семёнов, не так уж и безнадёжны, — неожиданно произнесла она, просматривая его работу. — Может, и есть в вас что-то, кроме мечтательности.
Эти слова стали поворотным моментом. Пётр почувствовал, как внутри что-то меняется. Он больше не хотел прятаться.
В этот же вечер в его квартире прорвало трубу. Пока ждали сантехника, Пётр вынужден был выйти на лестничную площадку. Там он встретил соседку — молодую женщину с двумя детьми. Они разговорились, и впервые за долгое время он почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.
— А вы знаете, — сказала она, — в парке через дорогу открыли новую детскую площадку. Мои ребята каждый день туда бегают.
Пётр кивнул, но в его голове уже рисовались картины: он идёт по парку, дети смеются, солнце греет лицо. Это была не фантазия — это была настоящая жизнь, которая проходила мимо.
Сидя на кухне с очередной книгой в руках, он понял, что больше не может прятаться. Тоска по настоящему стала невыносимой. Он закрыл книгу, отложил её в сторону и впервые за долгое время выглянул в окно с новым чувством. Город жил своей жизнью, и эта жизнь манила его.
На следующий день Пётр вышел из дома. Он шёл по улицам, вдыхал свежий сентябрьский холодок, прислушивался к гудению и шуршанию машин, разговорам прохожих, смеху детей. И хотя страх перед реальностью всё ещё жил в его душе, он знал: теперь у него есть шанс. Шанс на настоящую жизнь, которую он так долго упускал.
Возвращаясь домой, Пётр заметил рыженького котёнка, дрожащего от холода у подъезда. Зеленые глазки-изумрудинки смотрели на него с надеждой. Пётр не смог пройти мимо. Он подобрал малыша, согрел его в своей квартире и так и назвал - Малышом.
Котёнок стал первым живым существом, которому Пётр позволил войти в свой замкнутый мир. Он заботился о нём, кормил, играл. Малыш дарил ему тепло и забавное какое-то детское счастье, которых так не хватало.
С появлением котёнка Пётр начал чаще выходить на улицу, гулял с Малышом в парке, там встречал свою молодую соседку с детьми. Постепенно он стал частью небольшого сообщества соседей своего подъезда.
Ариадна Ивановна, наблюдая за переменами в подчинённом, сама удивлялась тому, как ошибалась в нём. Теперь она видела не просто мечтателя, а человека с острым умом, добрым сердцем и способностью к решительным действиям. Петр начал замечать ее двусмысленные и вовсе не деловые взгляды. И улыбался ей в ответ, слегка смущенно.
В реальности Петра появилось больше красок. Он начал помогать соседке с детьми, чаще выходил на прогулки с Малышом, а на работе стал много спорить и настаивать на своем.
Он всё чаще задумывался, сколько времени потерял, прячась от жизни. Каждый новый день открывал перед ним что-то удивительное: смешную походку прохожего, особенный вкус латте в кофейне возле работы, собрание каких-то экологических активистов во дворе его дома. Он начал понимать, что настоящая жизнь — это не только книги и фантазии, но и простые человеческие радости, тепло живого общения, забота о ком-то.
Но стоило Петру понять простые истины, как наступил тот самый день. Малыш во время прогулки резко выбежал на проезжую часть за яркой игрушкой, которая там валялась и мелькала в потоке колес. Петр бросился спасать Малыша и погиб под колесами самого обычного КамАЗа. Грязного, тяжелого и равнодушного ко всем переменам, произошедшим в жизни Петра…
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
