— Это мои?
— Конечно! Конечно, твои, а чьи же еще?
— Вот весело… Просто вечер веселых вопросов.
— Нет, дурашка, это вечер веселых ответов.
— В позапрошлый раз мы делали анализ…
— Нужно?
— Мне? Нет. Но Галка заругает. Не поверит.
— А как поверит?
— А как поверит, так забьет.
— Вот я и говорю… оно тебе нужно?
— Стремно...
— Уходи от нее. Это абьюз по-современному называется.
— К тебе, что ль?
— Не, мне тебя не надо. Мы это уже проходили.
— То-то… А вот этот, светленький, смотри, похож! Надо же!
— Говорю ж тебе, твои!
— Катя-я-я-я… А когда?
— Помнишь, с Галкой поругался да ко мне пришел? Говорил, никогда не вернусь, век с тобой буду жить?
— Обманул?
— Не, я выгнала. Достал ты меня – ноешь и ноешь, ноешь и ноешь… Ной своей Галке! Ты и вернулся к ней.
— А-а-а! Помню… Как всегда, значит…
— Не, не как всегда. В те разы по одному было, а сейчас – двойня! Тяжко мне. Участвуй!
— А Галка…
— Я Галке я сама скажу.
— Забьет!
— Забьет. Не без этого. Но лучше я. После меня у тебя все дуры были, да и до меня, ну и между. Меня же она уважает – может и драться не будет.
— У нее пояс по тхэквондо и Муай Тай. Она и город когда-то выигрывала.
— У меня сковородка. Чугунная. И я ее не раз употребляла.
— Сопоставимо.
***
— Там это… Катька твоя. Пришла с сестрой, мамой, твоим выводком и коляской. И это, коляска двойная! Ты ничего не хочешь мне рассказать?
— Ну да… да. Ты только не нервничай, я сейчас все объясню.
— Самая глупая фраза…
— Помнишь, я от тебя… — Галя медленно подняла правую бровь, и Гоша тут же осекся — помнишь, ты меня бросила около года назад? – бровь вернулась на место, – Так вот, Катюша меня приютила. Ну и… вот.
— Чего, «и вот»? По одному стругать выучился, а теперь двойню Катюше своей струганул?
— Галочка, да я все…
— Да расслабься ты. Не сходится.
— Чего?
— Я восемь месяцев назад тебя выставила. Я уже бить тебя собралась, но посчитала – не сходится. Чего-то мутит твоя Катька… Раз так, надо бы всех на ДНК проверить, а мы проверили только одного. А я ей верила еще… — и тут, посмотрев строго на мужа, зло выпалила — Мне б струганул, кобель! Хоть одного!
— Галочка… но врач же сказал, дело не во мне…
— Заткнись уж. Эх, пошла-ка я воевать. Может, все еще сойдется! — с ухмылкой произнесла Галя.
— Чего?
— Да ничего, проехали! Ну все, я пошла!
— А я?
— А ты сиди, из окна смотри. Если что…
— Галя, у нее сковородка.
— Вот я и говорю, если что, звони 911 или как там у нас?
***
Вечерело. Гоша смотрел на представление, разыгрывающееся под окнами. Даже такая образцовая схватка тигриц привлекла внимание лишь нескольких зевак-соседей, но и те вяло наблюдали за происходящим со стороны — уж слишком ленивым и томным выдался этот теплый летний арбузный вечер. Тем временем страсти почти улеглись, и теперь уже только периодические всплески эмоций порождали фразы, обрывки которых доносились до открытого окна четвертого этажа одинокой хрущебы, в глубине которого скромно маячил виновник событий – кобель Гоша, он же… Не, просто Гоша. Георгием он был только в метрике, паспорте и в Свидетельстве о браке.
— Все равно это он виноват! Не хера думать обо мне постоянно – я от этого тупо беременею!
— Ах, ты ж, чудо чудное… Подумай только, какую чушь ты несешь!
И так далее. Надо отдать сторонам должное – Катина мама с сестрой и всеми детьми стояли в сторонке. Сестра только иногда подпрыгивала и сжимала кулачки, а мама часто прикладывала руку к груди. Сковородка в ход так и не пошла. Да и Галка была как-то не особо воинственна. Гоше это показалось подозрительным. Он побрел к холодильнику, в задумчивости вскрыл пакет кефира, налил себе полную до краев чашку, ни капли не разлив. и еще более задумчиво медленно ее выпил.
***
В дверях стояла Галя. С коляской.
— Это мои?
— Отчасти.
— Вот весело… Просто вечер веселых вопросов. — Гоше вспомнилась глупая фраза, еще так недавно адресованная Кате.
— Вопрос совсем не веселый, но весьма уместный, а ответ я тебе сейчас растолкую. Близняшки эти — мои. Зачаты тобою, хотя… не знаю. Но это и не важно. Второй – твой, это мы проверяли. Остается он у Кати, но мы будем помогать. Первый и третий – не твои, Катя созналась. Расклад понял? Как тебе такой ответ? Веселый?
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
