Дождь вдруг как ударит, а пенсионеру Иван Антоновичу хоть бы что – он дома. Подошел к окну и думает восхищенно: «Как из ведра льет». Тут видит, четверо мальцов в подъезд, где он жил, шасть. «Счас эти шибздики, как пить дать, сделают какую-нибудь шкоду», - озабоченно стукает ему в голову, и он начинает действовать. Выходит бесшумно на лестницу, спускается чуть ли не на цыпочках по ней, рассчитывая на горячем застать малолетнюю шантрапу, и видит, сидят эти, которые от горшка два вершка, на ступеньках, втыкают себе с умным видом в смартфоны и переговариваются о чем-то вполголоса.
«Надо же, интеллектуалы какие», - удивляется он и, решив, что сейчас самое время заварить себе крепкого чая, возвращается в квартиру, но увиденное в подъезде не идет у него из головы, и, в конце концов, он начинает вспоминать себя в нежном возрасте.
А он, надо сказать тот еще сорви голова был. То и дело козни строил взрослым. Одним словом, черте что вытворял. А пуще всего любил устраивать какой-никакой грохот. Технология-то проста.
В стрелянную гильзу от мелкашки счищают серу с головок спичек. Почему от малокалиберной винтовки гильзу? Так на другую спичек не напасешься. Когда та гильза наполнится не совсем до отказа, открытый край ее крепко накрепко пассатижами стискивается. Потом на выбор: заворачиваешь готовый снаряд в ватку, пропитанную керосином или какой-нибудь другой горючей жидкостью, пристраиваешь это в месте, где ходят люди, но в скрытом от их глаз месте и поджигаешь, а сам устраиваешься в сторонке и принимаешь независимый вид, мол, я не я и корова не моя. Ватка горит, гильза нагревается, а потом как бабахнет. Прохожие очень пугаются. Или еще хорошо на трамвайные рельсы эдакую штучку положить, а лучше несколько их. Вагоны наедут на них, и такая веселая пулеметная трель получается. Случалось, трамваи останавливались из-за этого, и вагоновожатые из них пулей выскакивали, посмотреть, что происходит.
«Да, - почесал у себя в затылке Иван Антонович, - нонешние, вроде как, миролюбивее будут. Не чета нам хулиганам. Ну, и ладно, все меньше головной боли от всякого рода ихних фантазий».
На том и конец истории, как встретились два поколения на, прямо скажем довольно-таки грязноватой, лестнице подъезда. Одна генерация жизненный путь уже заканчивать собралось, а другая по-новому его продолжать.
Весенним утром кухонные двери
Раскрыты настежь, и тяжелый чад
Плывет из них. А в кухне толкотня:
Разгоряченный повар отирает
Дырявым фартуком свое лицо,
Заглядывает в чашки и кастрюли,
Приподымая медные покрышки,
Зевает и подбрасывает уголь
В горячую и без того плиту.
А поваренок в колпаке бумажном,
Еще неловкий в трудном ремесле,
По лестнице карабкается к полкам,
Толчет в ступе корицу и мускат,
Неопытными путает руками
Коренья в банках, кашляет от чада,
Вползающего в ноздри и глаза
Слезящего...
А день весенний ясен,
Свист ласточек сливается с ворчаньем
Кастрюль и чашек на плите; мурлычет,
Облизываясь, кошка, осторожно
Под стульями подкрадываясь к месту,
Где незамеченным лежит кусок
Говядины, покрытый легким жиром.
О царство кухни! Кто не восхвалял
Твой синий чад над жарящимся мясом,
Твой легкий пар над супом золотым?
Петух, которого, быть может, завтра
Зарежет повар, распевает хрипло
Веселый гимн прекрасному искусству,
Труднейшему и благодатному...
Я в этот день по улице иду,
На крыши глядя и стихи читая,-
В глазах рябит от солнца, и кружится
Беспутная, хмельная голова.
И, синий чад вдыхая, вспоминаю
О том бродяге, что, как я, быть может,
По улицам Антверпена бродил...
Умевший все и ничего не знавший,
Без шпаги - рыцарь, пахарь - без сохи,
Быть может, он, как я, вдыхал умильно
Веселый чад, плывущий из корчмы;
Быть может, и его, как и меня,
Дразнил копченый окорок,- и жадно
Густую он проглатывал слюну.
А день весенний сладок был и ясен,
И ветер материнскою ладонью
Растрепанные кудри развевал.
И, прислонясь к дверному косяку,
Веселый странник, он, как я, быть может,
Невнятно напевая, сочинял
Слова еще не выдуманной песни...
Что из того? Пускай моим уделом
Бродяжничество будет и беспутство,
Пускай голодным я стою у кухонь,
Вдыхая запах пиршества чужого,
Пускай истреплется моя одежда,
И сапоги о камни разобьются,
И песни разучусь я сочинять...
Что из того? Мне хочется иного...
Пусть, как и тот бродяга, я пройду
По всей стране, и пусть у двери каждой
Я жаворонком засвищу - и тотчас
В ответ услышу песню петуха!
Певец без лютни, воин без оружья,
Я встречу дни, как чаши, до краев
Наполненные молоком и медом.
Когда ж усталость овладеет мною
И я засну крепчайшим смертным сном,
Пусть на могильном камне нарисуют
Мой герб: тяжелый, ясеневый посох -
Над птицей и широкополой шляпой.
И пусть напишут: "Здесь лежит спокойно
Веселый странник, плакать не умевший."
Прохожий! Если дороги тебе
Природа, ветер, песни и свобода,-
Скажи ему: "Спокойно спи, товарищ,
Довольно пел ты, выспаться пора!"
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
