Есть у меня друзья — три брата- армянина. Два родных, один двоюродный. Один — вполне успешный и грамотный предприниматель, другой — хирург- кардиолог, главврач больницы, третий — архитектор. Ясное дело, ребята весьма занятые и, черт побери, на очередную рыбалку мы не могли выбраться уже два года! И я понял, что пора оправдать свою кличку, данную мне еще в школе — «бульдозер». После минутного штурма бизнесмен сдался:
— А поехали! Черт с ним, со всем. За мной не заржавеет. Я в деле! — приободрил и завел он себя парой афоризмов.
— Не-е-е-е-т, дорогой, ничего не выйдет! Ашот в Ереване! — Ашот — это третий брат, архитектор.
— Постой, ты-то сможешь?
— Без Ашота? — возмущение было праведным.
— По частям!
— Чего?
— Слона будем есть по частям!
— Ну, у меня… Смогу. А вот смогу я! Но Ашот-то в Ереване! —победно провозгласил наш хирург, понимая, что ему никаких изменений в рабочем графике делать не придется, потому что… Ашот в Ереване!
— Жди, перезвоню через полчаса.
Я набрал Ашоту. Выяснилось, что в пятницу ночью он возвращается, причем, через Шарик! (Шарик — это аэропорт Шереметьево, местный сленг, прим. автора). А мы часто рыбачим под Тверью — это по Ленинградке. Т.е. аэропорт находится прямо по дороге к местам ловли!
— Ашот-джан, только не говори нет! Мы с Самвелом и Артуром тебя встретим!
— Ай, какие молодцы!
— Слушай дальше! Твои братья сто лет на рыбалку меня звали, а у меня не выходило все время! Наконец, сложилась картинка, а ты в Ереване! Они очень расстроены. У Самвела на месяц вперед операции, Артур, сам знаешь, опять во Францию уедет! Они очень расстроились, что ты не поедешь…
— Почему не поеду, как не поеду?
— Ну, ты же устанешь с дороги…
— Привезите мои снасти и одежду. Только они не дома, а у мамы. Стартуем прямо из аэропорта. Утром на воде будем!
Шутя и болтая, мы добрались до места. Конечно, мы приехали ни свет, ни заря. Сквозь почти полную темень виднелось озеро, над которым клубился туман. Как большая кастрюля с густым киселем, выставленная остывать на балкон. А вокруг уже виднелись огоньки — кто со вчерашнего дня приехал, кто в ночь рыбачил, а кто, как и мы, только выгружался.
Мы под фонариком разобрали снасти, расставили вещи. Минут через двадцать начнет светать! О, какое это блаженное время! Когда ты во всеоружии и вот-вот начнешь ловить. Хочется немного посидеть в тишине, предвкушая грядущий день. И тут Ашот подошел к машине и достал из своего чемодана небольшой деревянный футляр.
— Дудук подарили, — как-бы извиняясь сказал он. А у нашего архитектора был еще и музыкальный талант… талантище, я б сказал. Он присел на стульчик, еще с минутку мы послушали ватную туманную, липкую тишину над озером, и вдруг… тихий грустный голос дудука нарушил полное молчание. Музыка, скорбящая, печальная и очень настойчивая разливалась по поверхности озера, заползала на пологие берега, убегала в поле и колыхала траву, заглядывала в лес и перебирала листья, пробуждая все сущее к новому дню. Было тяжело дышать. Две слезинки — дудук всегда вызывает слезы — скупо потекли по моим щекам, а глаз защипало. Я зажмурился, музыка кончилась. Тишина просто звенела. Будто вся эта туманная липкость выпала росой из воздуха, стекла слезами в озеро. Мы сидели молча. И вдруг, на противоположном берегу раздались робкие хлопки, потом справа от нас кто-то захлопал, снова еще кто-то справа, потом слева. Вскоре все рыбаки, стоя громко аплодировали нашему солисту. Нарочито наплевав на то, что рыба могла испугаться и отойти от берега — не бывает такого счастья без малой жертвы! А рыба еще подойдет, ведь день только начинался. Зато как он начался!
Октябрь. Море поутру
лежит щекой на волнорезе.
Стручки акаций на ветру,
как дождь на кровельном железе,
чечетку выбивают. Луч
светила, вставшего из моря,
скорей пронзителен, чем жгуч;
его пронзительности вторя,
на весла севшие гребцы
глядят на снежные зубцы.
II
Покуда храбрая рука
Зюйд-Веста, о незримых пальцах,
расчесывает облака,
в агавах взрывчатых и пальмах
производя переполох,
свершивший туалет без мыла
пророк, застигнутый врасплох
при сотворении кумира,
свой первый кофе пьет уже
на набережной в неглиже.
III
Потом он прыгает, крестясь,
в прибой, но в схватке рукопашной
он терпит крах. Обзаведясь
в киоске прессою вчерашней,
он размещается в одном
из алюминиевых кресел;
гниют баркасы кверху дном,
дымит на горизонте крейсер,
и сохнут водоросли на
затылке плоском валуна.
IV
Затем он покидает брег.
Он лезет в гору без усилий.
Он возвращается в ковчег
из олеандр и бугенвилей,
настолько сросшийся с горой,
что днище течь дает как будто,
когда сквозь заросли порой
внизу проглядывает бухта;
и стол стоит в ковчеге том,
давно покинутом скотом.
V
Перо. Чернильница. Жара.
И льнет линолеум к подошвам...
И речь бежит из-под пера
не о грядущем, но о прошлом;
затем что автор этих строк,
чьей проницательности беркут
мог позавидовать, пророк,
который нынче опровергнут,
утратив жажду прорицать,
на лире пробует бряцать.
VI
Приехать к морю в несезон,
помимо матерьяльных выгод,
имеет тот еще резон,
что это - временный, но выход
за скобки года, из ворот
тюрьмы. Посмеиваясь криво,
пусть Время взяток не берЈт -
Пространство, друг, сребролюбиво!
Орел двугривенника прав,
четыре времени поправ!
VII
Здесь виноградники с холма
бегут темно-зеленым туком.
Хозяйки белые дома
здесь топят розоватым буком.
Петух вечерний голосит.
Крутя замедленное сальто,
луна разбиться не грозит
о гладь щербатую асфальта:
ее и тьму других светил
залив бы с легкостью вместил.
VIII
Когда так много позади
всего, в особенности - горя,
поддержки чьей-нибудь не жди,
сядь в поезд, высадись у моря.
Оно обширнее. Оно
и глубже. Это превосходство -
не слишком радостное. Но
уж если чувствовать сиротство,
то лучше в тех местах, чей вид
волнует, нежели язвит.
октябрь 1969, Коктебель
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
