Токарь Валерий Равикович дал по морде слесарю Николаю Спиридоновичу, настолько ожесточенной случилась перепалка меж ними. Понятно, не на рабочем месте ударил. Подкараулил его после работы за проходной и бац!
С тех пор Николай Спиридонович волком смотрел на токаря, а тому хоть бы хны.
Иди знай, что бы в ответ предпринял, в конце концов, мстительный слесарь – кулаки-то у него тоже чесались, не попадись ему на глаза любопытнейшая книженция, в которой самым убедительным образом объяснялось, что Валерий Равикович ни при чем в своей безрассудной драчливости. Натура у него такая сложилась в результате целого ряда перевоплощений.
«Вон оно как! – изумился Николай Спиридонович, чувствуя себя, точно пелена с глаз спала. – Не иначе, в прошлой жизни татаро-монголом существовал он. С чего бы еще глазам у него быть с раскосинкой.»
Короче, понимание что к чему пришло неожиданно к человеку. Прекратил он разом дуться на токаря, а потом и вообще перестал думать о таких пустяках, как дурацкие мордобои, потому что вскоре плотно подсел на оккультную литературу и стал в короткое время самым что ни на есть настоящим эзотериком.
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
