Инга сидела у окна, поджав колени к груди. За стеклом медленно кружились снежинки, будто пытались сложиться в древнюю тайную формулу. Часы показывали 23:59. Через минуту наступит новый день, а в её жизни так ничего опять и не изменится.
«Тридцать лет… — думала она, проводя пальцем по запотевшему стеклу. — У всех подруг уже семьи, дети. А я? Сижу и высчитываю волшебные даты, как сумасшедшая».
Инга всегда верила в магию чисел. Имея за плечами хорошее образование и стабильную удалённую работу, она оказалась в плену собственных нумерологических ожиданий. Ей казалось: встреча с мужчиной её мечты не происходит лишь потому, что ещё не наступила та самая — сакральная зеркальная дата.
На мониторе мерцал код программы. Масса строк кода, десятки экспериментов - всё ради одной цели: найти ту самую дату, когда произойдёт встреча всей жизни.
— Ну почему так сложно? — шептала Инга, морща лоб. – Почему космос не может просто подать знак?
Каждое утро начиналось одинаково: проверка журнала, запуск программы, анализ результатов. Если алгоритм выдавал «перспективную» дату, Инга готовилась к ней тщательнейшим образом: выбирала одежду, продумывала маршруты, составляла список возможных фраз для случайного знакомства.
Но судьба будто издевалась...
В один из таких вычисленных программой дней Инга нашла на улице щенка - мокрого, тощего, дрожащего. Вместо романтической встречи - поездка в ветклинику, покупка корма и слезы над спящим бедолагой.
В другой раз в такую же дату она спасла грязного голубя, запутавшегося в заборе. Пока распутывала, пропустила все «назначенные» места для потенциальных знакомств. Опять ветклиника, опять слезы. Голубь не выжил.
«Что со мной не так?» — размышляла Инга, гладя в темное окно, как в зеркало. Отражение тонкого лица в стекле выглядело шире и уродливее, чем в реальности. Нос сплюснут, глаза размыты. Инга усмехнулась и покивала – мол, ясно, что не так.
Но тут же в душе загорался робкий фонарик оптимизма: «Нет, это просто случайные отклонения. Настоящая встреча будет в зеркальный день. В тот самый день».
И вот уже 33‑й день рождения Инга встретила в одиночестве. Зажгла свечи, задула их и быстро съела столовой ложкой торт - вместо радости хотя бы набитый кремом рот.
«Еще три года мимо… И что дальше?» — думала она, глядя на обгоревшие, валявшиеся в мусорном пакете свечи.
Ночью Инга удалила разработанную программу. Каждое нажатие клавиши отдавалось болью: будто рвала собственные нервы. Но вместе с файлами исчезало и гнетущее чувство ожидания.
«Хватит. Больше никаких дат. Никаких расчётов. Просто жить», — твердила она себе, засыпая.
Разбудила резкая боль в животе. Сначала Инга пыталась ее игнорировать, думая, что просто переела сладкого. Но когда потемнело в глазах, поняла: что-то серьёзное.
«Только не сейчас… — метались мысли, пока она набирала номер скорой. — Только не так».
В больнице всё происходило как в тумане: анализы, разговоры с врачами, подготовка к операции. На операционном столе, глядя в холодный свет ламп, Инга вдруг ощутила пронзительную ясность.
«Гейм овер. Чуда не будет, детка. Даже умереть придётся в одиночестве».
Перед глазами пронеслись картинки: детство с родителями, студенческие годы, единственный когда-то настоящий друг Макс, который внезапно исчез после вручения дипломов, бессонные ночи за работой. Только числа, числа, числа и какие-то мутные навязчивые ожидания. Как в фильме – перед смертью только поезда с гусями…
«Может, я просто не заслуживаю любви», — подумала она с горечью.
И тут над ее распятым тельцем появилось круглое лицо доктора. Не строгое и отстранённое, как она ожидала, а тёплое, с добрыми глазами.
— Ну что будете заказывать, барышня, Мальдивы или Анталию? В отпуске были в этом году? – голос анестезиолога звучал непринуждённо, по-домашнему, будто они сидели на кухне.
Инга моргнула. В голове всё ещё крутились мрачные мысли, но его улыбка… Она будто растопила ледяной ком внутри.
И неожиданно для себя она ответила:
— Заказываю мужа.
Доктор, оказавшийся и весь круглым, рассмеялся.
— Хороший выбор! Сейчас уже заснем.
В этот момент Инга почувствовала, как напряжение покидает её тело. Страх отступал, оставляя место детской надежде на чудо.
После операции она проснулась с ощущением, будто сбросила тяжёлый груз. Боль в животе утихла, но главное — внутри что‑то изменилось. Воздух стал более мягким и легким, голова освободилась от мыслей.
«Я просто… живу», - сказала себе мысленно Инга, - И большего мне не надо».
Добрый анестезиолог зашёл проведать болящую.
— Ну как, мужа-то видала? — подмигнул он.
Инга рассмеялась:
— Кажется, вы правы насчёт волшебного наркоза. Я чувствую себя великолепно.
— Вот и отлично. Хотя лучше бы Мальдивы. Ох, я бы их выбрал. – Доктор вздохнул о чем-то глубоко личном и ушел, медленно перемещая свое уставшее грузное тело.
Вернувшись домой, Инга будто проснулась от спячки.
Она записалась в автошколу.
Потом купила машину — небольшую, ярко‑красную, как символ новой жизни.
Преподавание онлайн стало ещё одним открытием. Оказалось, её знания нужны, а умение объяснять сложные вещи — важны.
А потом случилось самое неожиданное: она взяла в руки иголку и ткань.
«Просто попробую», — решила Инга, начиная шить нечто еще непонятное.
Когда вышла аккуратная сумка, она не могла поверить: «Это сделала я?»
В общем, лед тронулся. Заказы посыпались один за другим. Каждый шов, каждая строчка приносили радость — тихую, настоящую.
Год спустя Инга заскочила на бегу в кафе выпить кофе перед занятиями. И вдруг замерла: за столиком у окна сидел Макс.
«Макс… — сердце сжалось. — Собственной жалкой персоной».
Когда‑то Макс казался Инге единственным близким человеком, который мог понять, как никто. И даже робко и неуклюже ухаживал - дарил цветы, провожал до дома, читал стихи Бродского. Но потом внезапно женился на их старосте Маринке. И исчез.
Теперь перед Ингой сидел мужчина с уверенной осанкой, в умопомрачительном костюме. Но глаза… в них всё ещё светилась та самая особенная искорка.
Они заговорили. Сначала осторожно, потом всё проще, роднее. Оказалось, Макс давно развёлся, построил карьеру, но чувствовал внутри тугую пустоту.
«Мне всегда казалось, что я что‑то упустил, — признался он, помешивая кофе. — И только сейчас понял».
Инга молчала, пытаясь осознать: неужели это с ней происходит? Или это волшебный наркоз?
Но тут Макс взял её руку:
— Я больше не хочу без тебя.
И в этот момент сверхновая звезда пробила космос: больше не нужно ждать зеркальных дат. Чудо уже здесь.
Вскоре родились две дочки, две непоседы, две маленькие принцессы. Милка и Маруська. Семья, о которой Инга мечтала, сложилась сама — без программы.
Спустя несколько лет, разбирая старые документы, Инга наткнулась на выписку из больницы и долго смеялась. Дата операции бросилась в глаза: 12.11.21.
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
