Павел Аркадьевич раскинул сколь мог широко руки, опустил голову на грудь и в таком положении застыл, истуканом подле книжного шкафа. Таким образом была поставлена точка в превращении Павла Аркадьевича в отвесную скальную стену, над которой нависал могучий горный карниз.
Не с бухты-барахты пришел ему в голову этот каменный пейзаж. Точно такую картину созерцал он, когда в незапамятные времена делал первые шаги в альпинизме. Раскрывшаяся перед ним несокрушимая мощь природы потрясла его настолько, что он, разинув рот, минуты три-четыре не мог оторвать от нее взгляда.
Казалось бы, тому впечатлению пора быльем порасти. Ан, нет! Ожило вдруг и стало во сне приходить, а то и днем возьмет и будто предстанет перед глазами. Прям-таки какое-то наваждение, и чем дальше, тем отчетливее Павел Аркадьевич понимал не избавиться ему от этого морока, пока сам он не станет памятной ему до сих пор скалою. Так вот и случилось то, что случилось.
Обнаружив такую трансформацию с мужем, жена не на шутку разволновалась и переполошила по телефону дочь. Та, примчавшись через короткое время к родителям, начинает энергично действовать и вызывает скорую помощь.
Врач из нее задумывается и, видя, что пациент не реагирует ни на какие сигналы, тревожит наряд из психиатрической больницы. Вскоре оттуда прибывает другой эскулап с двумя здоровенными санитарами.
Профессионалы из обеих скорых помощей обмениваются между собой несколькими фразами на латыни, чем заставляют остальных проникнуться к ним глубоким почтением, и выносят вердикт, что пациент, скорее всего, вообразил себя распятым мучеником на почве глубокой религиозности.
Жена пытается возразить, что никогда-де никакой воцерковленности за мужем не водилось, но ее, само собой, никто слушать не стал.
Вот вам еще один пример того, как трудно вникнуть даже дипломированным специалистам в настоящие поступки другого человека.
В конце концов, санитары под руководством врачей совсем уж собираются забрать его в свое учреждение, когда Павел Аркадьевич неожиданно приходит в себя, обводит недоуменными глазами столпотворение в комнате незнакомых людей в белых халатах и озадаченно осведомляется:
- Собственно говоря, что здесь происходит?
Каково в этот момент оказаться на его месте?!
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
