Почти в центре городка на узкой улочке, по краям которой росли огромные старые липы, примыкая одним боком к ограде старинного парка, стоял еще более древний дом. Выглядел он, возможно, и на свой возраст, но разве что по стилю, потому как никаких признаков разрухи он не нес, а, наоборот, был весьма ухожен и аккуратен. Сколько помнили его старожилы, их родители и родители их родителей, это был отель. Хозяйка заведения, тетушка Колетт была под стать своему дому, и никто из соседей даже не помнил, как она выглядела в молодости.
Как ни странно, наш отель-бутик, кстати, звался он Фейритейл, никогда не пустовал. Наверное, было что-то притягательное в этом месте, потому что всегда, находилась восторженная семья, желающая остановиться именно тут. Спокойствие, уют и достоинство, исходящее от отеля, и доброе тепло и уверенность, излучаемое тетушкой Колетт, многие тонко чувствующие души замечали сразу и неизбежно попадали под обаяние их обоих.
Сегодня тетушка Колетт не находила себе места. Возилась на кухне, смотрела в окно, словно ожидая кого-то. Тревога не покидала ее. А после обеда она собрала небольшой саквояж, оделась и уехала. Казалось, что от этого поступка в недоумении был даже сам дом. Тем временем поезд довез тетушку Колетт до областного центра, и она направилась по адресу, который предварительно выписала из регистрационной книги отеля. Она не была уверена, но сердце вело ее именно сюда.
– Тетушка Колетт! Проходите, проходите! Какими судьбами! Мы как раз садились обедать! – миссис Мэри радушно приняла нежданную гостью.
После обеда, мистер Мартин поднялся к себе почитать последние новости, хотя гостья однозначно поняла, что послеобеденная сигара привлекает хозяина дома гораздо больше. Оставшись наедине с миссис Мэри, тетушка Колетт аккуратно расспросила ее про малыша Тедди. Да, как они вернулись от нее, он болел, да и сейчас какой-то задумчивый, рассеянный – миссис Мэри даже всплакнула. Тогда тетушка Колетт достала из сумки спичечный коробок и положила его в центр журнального стола, за которым они пили чай…
О чем они потом говорили, вы без труда догадаетесь после короткой истории. Дело в том, что тетушка Колетт была… собирательницей снов. Ну да, именно. Никогда не слышали? Так, может, вы и про волшебников ничего не знаете? Про баньши, про единорогов, про лепреконов? А, слышали… Понятно. Так вот, тетушка Колетт была феей сновидений. Так-то! Каждое изымаемое сновидение должно где-то храниться – это понятно? Тетушка Колетт использовала для этого пустые спичечные коробки. Очень удобно, надо сказать – и складировать, и картотеку вести. Главное, чтоб сны не разлетелись! Если отчужденный сон возвратится к своему снотворцу, это может закончиться весьма плачевно. А если же все сделано грамотно, и сон закрыт в заговоренном ограниченном пространстве, то снотворец всегда чувствует себя лучше – легче, веселей, свободней – даже, если сон и не был плохим или тревожным. Фея же при правильном изъятии сна тоже как-бы получает глоток элексира молодости, так что дело это благое, и обе стороны не остаются в накладе…
Тем временем спичечный коробок почувствовал близость мальчика – он завибрировал и стал мелко подпрыгивать на столике, а из-под крышки заструилось бледно-голубое сияние – это была частичка души мальчика, в одиночестве гулявшая по его сну и попавшая вместе с ним в коробок.
Фея знала только один способ исправить ситуацию…
Много лет спустя в соседнем городке семья Элизабет и Шон Уолш также принимала нежданного гостя. Им был новый владелец отеля Фейритейл, мистер Эдвард. Ну как новый? Дядюшка Эдвард отелем владел давно, он сам был уже в весьма почтенном возрасте, а тетушке Колетт он приходился племянником (во всяком случае так она его представила соседям).
– Ну не томите, дядюшка Эдвард! – миссис Элизабет и мистер Шон слушали гостя очень внимательно, а маленькая Дебора беспокойно дремала в кресле у камина.
Мистер Шон достал трубку изо рта:
– Лизи, я, кажется, знаю, к чему клонит мистер Эдвард, точнее фейри Эдвард, бывший мальчик Тед.
Дядюшка Эдвард широко улыбнулся:
– Вы совершенно правы. И нам всем очень повезло, что вы выбрали мой отель, иначе маленькая Деби все время не находила бы себе места, а взрослая Дебора жила бы с чувством вечной тревоги и неудовлетворения. Дело в том, что душа феи иногда попадает в оболочку обыкновенных людей, и это губительно для обеих сторон. Но сейчас мы все исправим. Заключим ученический договор, который приравняет Деби к феям, и обитательница коробка сможет вернуться к хозяйке. А в первый день совершеннолетия вы приведете Дебору ко мне, как когда-то моя мама привела меня к тетушке Колетт, осчастливив тем на всю жизнь.
Коробочка на столе засветилась и радостно подпрыгнула.
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
