Труба та была из бетона. Огромная такая. Запросто в то время войти я в нее мог в полный рост. Ну, а кому взрослому в три погибели, конечно, пришлось бы согнуться. Ко всему прочему очень загадочно выступала она из-под берега городского пруда. И ведь, с какой стороны ни взгляни, никаких препятствий войти в нее не наблюдалось, кроме, конечно, кромешной тьмы внутри ее.
Как-то в эту трубу заглянул я и пропал. Все из-за этой тьмы-тьмущей. Этим темень сильнее всего околдовывала - таинственности в ней было много. Однако лезть туда в одиночку стремно казалось.
Говорю как-то своему закадыке, будто б промежду прочим: а неплохо, мол, разведать, что и как там внутри трубы делается.
- Чего там смотреть, - равнодушно пожал плечами Вадик, закадыка этот мой, - логово у бандитов там, - и поведал, что он собственными глазами видел, как один подозрительный тип нырнул в ту трубу. Хорошо, приятель вовремя засек этого фрукта и успел за рогозом укрыться. Потом, конечно, следом пошел. В трубе, понятно, хоть глаз выколи. По звукам шагов подозрительной личности продвигался. Подумывать уже Вадик стал: не вернуться ль назад, как впереди неожиданно свет. Бандиты сидят там и в карты режутся. Этот, который пришел, бац, на стол им сумку, а в ней золотишко и денег по самый верх. Тут закадыка получше захотел рассмотреть, что в том саквояжнике, и шумнул, видимо. Бандиты враз насторожились. Ну, Вадик, козе понятно, по-быстрому сделал ноги, а то ведь совсем кисло дело могло кончиться.
И под занавес рассказа друг-приятель рассудительно прибавил, что снова сталкиваться с бандюганами, известными беспредельщиками, у него желания как-то нет. И так он это сказал убедительно, что спорить с ним я не стал. Потом, правда, сообразил запоздало, что надо было ответить: не все же время бандиты там прячутся, наверняка, на промысел частенько выходят.
В общем, пришлось искать другого напарника, и, после того как я перебрал всех товарищей по двору, выбор пал на Стасика. Шалопай он, конечно, был конченый, и поэтому, по моему разумению, отказаться от моего предложения никак не мог. Однако удивил он меня несказанно. Оказалось, что и для него ничего загадочного в трубе не было - он давно уже в ней побывал, свернул там в нужном месте и, бац, на другом конце город враз объявился. Не успел как следует оглядеться, как тут же на мента напоролся. Не иначе, как на какой-то секретный объект попал. Пришлось опять в трубу нырнуть. Теперь, мол, ни за какие коврижки снова туда не станет соваться. Что тут скажешь! Сбит я был совершенно с толку.
- А Вадька сказал, что там бандитское логово.
- Знать надо, где свернуть вовремя, - хвастливо заявил Стаська.
- Покажешь, где?
- Хитрый какой! – неожиданно окрысился он. - Мне самому то место как-нибудь пригодится.
Эк, меня раззадорили эти двое, ну, те, которым я предлагал компанию мне составить. Вон оно как оказалось: всем про то, что в трубе творится известно, один я тюфяк тюфяком. Обидно, хоть плачь. Но жлобы-то они какие! А что я о них еще думать должен был, раз они ни в какую к секретам своим меня не подпустили. И такая злость взяла, что сказал себе: стоп! Чем я-то хуже других? Сам там таких чудес нарою – почище ихних.
Короче, решил в одиночку трубу разведать, уж очень ее непроглядная темень затягивала – что-то да ведь скрывалось в ней. Как пить дать, что-нибудь понтовое – иначе к чему непроглядность такая у нее внутри. Вооружился однажды фонариком и шагнул в непроглядную темень.
Сколько я там прошел, не помню, потому как через шаг-другой в такой-то темноте нервы на пределе были. Тут зашуршало что-то совсем рядом…
До сих пор никак не пойму: только что был в трубе и вот я уже снаружи. Ни дать ни взять, прям-таки телепортация какая. Отдышался и побрел себе восвояси.
Хочешь не хочешь, а пришлось с того дня выбросить из головы ту трубу – понял я, как ни жаль, не дано мне узнать ее тайн. Только и осталось, что завидовать про себя двум приятелям, что они не такие ссыкуны, как я, а конкретные сорвиголовы.
Одинокая птица над полем кружит.
Догоревшее солнце уходит с небес.
Если шкура сера и клыки что ножи,
Не чести меня волком, стремящимся в лес.
Лопоухий щенок любит вкус молока,
А не крови, бегущей из порванных жил.
Если вздыблена шерсть, если страшен оскал,
Расспроси-ка сначала меня, как я жил.
Я в кромешной ночи, как в трясине, тонул,
Забывая, каков над землей небосвод.
Там я собственной крови с избытком хлебнул -
До чужой лишь потом докатился черед.
Я сидел на цепи и в капкан попадал,
Но к ярму привыкать не хотел и не мог.
И ошейника нет, чтобы я не сломал,
И цепи, чтобы мой задержала рывок.
Не бывает на свете тропы без конца
И следов, что навеки ушли в темноту.
И еще не бывает, чтобы я стервеца
Не настиг на тропе и не взял на лету.
Я бояться отвык голубого клинка
И стрелы с тетивы за четыре шага.
Я боюсь одного - умереть до прыжка,
Не услышав, как лопнет хребет у врага.
Вот бы где-нитьбудь в доме светил огонек,
Вот бы кто-нибудь ждал меня там, вдалеке...
Я бы спрятал клыки и улегся у ног.
Я б тихонько притронулся к детской щеке.
Я бы верно служил, и хранил, и берег -
Просто так, за любовь! - улыбнувшихся мне...
...Но не ждут, и по-прежнему путь одинок,
И охота завыть, вскинув морду к луне.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
