Представьте, собралась компания креативных людей не без артистических наклонностей, и один из них ни с того ни с сего замечает к наметившемуся разговору, искусство-де начинается там, где кончаются эмоции, и цитатку не абы откуда, а из стиха Пастернака тут же присовокупляет: «Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлет раба, и тут кончается искусство».
Поначалу немая сцена случилась. Зато потом чуть ли не скопом накинулись все на возомнившего о себе невесть что товарища, да так, что на какое-то время забыли даже пополнять алкоголем стаканы.
Один Синцов в разгоревшиеся враз эмоции впутываться не стал, лишь наблюдал с любопытством за своими приятелями.
В конце концов, страсти поутихли, но отголоски их давали знать о себе, пока компании не сподобилось разойтись по домам.
А ночью Синцову приснилась боярыня Морозова. Ну, та, что на холсте Сурикова изображена. Она крестное знамение еще клала двумя пальцами, а не как предписывалось тремя. Через это самое и случился у нее конфликт с властями предержащими. Времена тогда крутые были. Боярыню за ее приверженность к старообрядчеству, в конце концов, голодом уморили.
На картине же момент изображен, когда везут в санях закованную в кандалы Морозову по московским улицам после допроса в Чудовом монастыре. Вокруг саней народ толпится, разодетый, к слову сказать, куда как замечательно. Даже лохмотья на юродивом живописно смотрятся. И что ни человек, то свой мирок, а всё вместе взятое могучий гимн неукротимости человеческого духа.
Понятно с каким чувством проснулся Синцов, а когда на улицу вышел, видит, снега за ночь по колено нападало, и точь-в-точь он, как у Сурикова на картине. Само же утро на славу выдалось: солнечное, на небе ни облачка. Видимость, как говорят пилоты, миллион на миллион.
Вдохнул Синцов полной грудью морозный воздух, и в голове тут как тут мигом строчка: «Раззудись, плечо! Размахнись, рука!»
Вот и все. Конец венчает дело.
А казалось, делу нет конца.
Так покойно, холодно и смело
Выраженье мертвого лица.
Смерть еще раз празднует победу
Надо всей вселенной — надо мной.
Слишком рано. Я ее объеду
На последней, мертвой, на кривой.
А пока что, в колеснице тряской
К Митрофанью скромно путь держу.
Колкий гроб окрашен желтой краской,
Кучер злобно дергает вожжу.
Шаткий конь брыкается и скачет,
И скользит, разбрасывая грязь,
А жена идет и горько плачет,
За венок фарфоровый держась.
— Вот и верь, как говорится, дружбе:
Не могли в последний раз прийти!
Говорят, что заняты на службе,
Что трамваи ходят до шести.
Дорогой мой, милый мой, хороший,
Я с тобой, не бойся, я иду...
Господи, опять текут калоши,
Простужусь, и так совсем в бреду!
Господи, верни его, родного!
Ненаглядный, добрый, умный, встань!
Третий час на Думе. Значит, снова
Пропустила очередь на ткань. —
А уж даль светла и необъятна,
И слова людские далеки,
И слились разрозненные пятна,
И смешались скрипы и гудки.
Там, внизу, трясется колесница
И, свершая скучный долг земной,
Дремлет смерть, обманутый возница,
С опустевшим гробом за спиной.
Сентябрь 1906
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
