Представьте, собралась компания креативных людей не без артистических наклонностей, и один из них ни с того ни с сего замечает к наметившемуся разговору, искусство-де начинается там, где кончаются эмоции, и цитатку не абы откуда, а из стиха Пастернака тут же присовокупляет: «Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлет раба, и тут кончается искусство».
Поначалу немая сцена случилась. Зато потом чуть ли не скопом накинулись все на возомнившего о себе невесть что товарища, да так, что на какое-то время забыли даже пополнять алкоголем стаканы.
Один Синцов в разгоревшиеся враз эмоции впутываться не стал, лишь наблюдал с любопытством за своими приятелями.
В конце концов, страсти поутихли, но отголоски их давали знать о себе, пока компании не сподобилось разойтись по домам.
А ночью Синцову приснилась боярыня Морозова. Ну, та, что на холсте Сурикова изображена. Она крестное знамение еще клала двумя пальцами, а не как предписывалось тремя. Через это самое и случился у нее конфликт с властями предержащими. Времена тогда крутые были. Боярыню за ее приверженность к старообрядчеству, в конце концов, голодом уморили.
На картине же момент изображен, когда везут в санях закованную в кандалы Морозову по московским улицам после допроса в Чудовом монастыре. Вокруг саней народ толпится, разодетый, к слову сказать, куда как замечательно. Даже лохмотья на юродивом живописно смотрятся. И что ни человек, то свой мирок, а всё вместе взятое могучий гимн неукротимости человеческого духа.
Понятно с каким чувством проснулся Синцов, а когда на улицу вышел, видит, снега за ночь по колено нападало, и точь-в-точь он, как у Сурикова на картине. Само же утро на славу выдалось: солнечное, на небе ни облачка. Видимость, как говорят пилоты, миллион на миллион.
Вдохнул Синцов полной грудью морозный воздух, и в голове тут как тут мигом строчка: «Раззудись, плечо! Размахнись, рука!»
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
