|
Гений всегда боится, что он отчасти графоман, графоман никогда не сомневается, что он – гений (Константин Паустовский)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
Свободна (главы 2 и 3) | Глава 2
Функция и Среда
Бритва скользила медленно, снимая щетину вместе с тонким слоем ороговевшей кожи. Он вёл её вдоль линии челюсти короткими, выверенными движениями. Зеркало в ванной было покрыто сетью мелких трещин, и он сознательно выбирал для взгляда тот фрагмент, где отражение оставалось целым. Узкий участок кожи, металлическое лезвие, легкий хруст срезаемого волоса — вот и весь мир, ограниченный периметром кафеля. Свет лампы, лишенный плафона, бил прямо в глаза, заставляя щуриться.
Ванная комната пропахла сыростью и старым цементом. Белая плитка в углу отошла от стены, обнажив серую дранку. Кран, подтекающий в раковину, отсчитывал секунды с монотонностью метронома: кап, кап, кап. Звук падения воды в эмалированную чашу был тяжелым, влажным. Он не подкручивал вентиль неделю, привыкнув к этому звуку как к фоновому шуму собственного существования. За стеной, в соседней квартире, кто-то с тяжелым скрежетом двигал шкаф. Звук перемещаемого по паркету дерева отдавался вибрацией в полу, заставляя дрожать стакан с зубными щетками. Потом наступила тишина, долгая и неестественная, будто сосед замер, прислушиваясь к звукам из его квартиры. Он замер тоже, держа бритву у горла, и прислушивался к тому, как воздух в коридоре меняет давление, когда хлопает лифт в подъезде.
Он вымыл лицо прохладной водой, чувствуя, как стягивает кожу. Промокнул полотенцем, не растирая. На полочке под зеркалом, между флаконом с остатками лосьона и зазубренным гребнем, лежал кусок мыла — серый, безликий, в грубой обертке, на которой проступили пятна влаги. Хозяйственное. Куплено три года назад, когда он только обосновался в этом районе. Целая упаковка, до сих пор не израсходована и половина. Оно просто делало работу, удаляя грязь. От мыла пахло щелочью и чем-то неуловимо металлическим, как от рельсов после дождя.
Телефон на подзеркальнике завибрировал один раз — короткий, резкий зуммер, прорезавший тишину ванной. Он не обернулся сразу. Сложил полотенце, придал ему правильную прямоугольную форму, выровнял края. Вышел в комнату. В квартире было пусто: кровать, неразобранная, с серым бельем, стол, стул, окно, выходящее на проспект. Он сел на край кровати, взяв аппарат в руки.
«Готово. Прошла опознание в 14:40. Подпись поставила без вопросов».
Он прочитал текст, не меняясь в лице. Положил телефон на колено, экраном вниз. В комнате пахло пылью и вчерашним кофе. За окном — невыразительное утро, небо цвета мокрого асфальта, зажатое между двумя серыми высотками. Внизу проехал троллейбус, провода над проспектом жалобно звякнули под дугами токоприемников. Он набрал номер, короткий, как выстрел.
— Слушаю.
— Готово. Она подтвердила.
— Без осложнений?
— Без.
— Телефон уничтожен?
Он посмотрел на телефон, лежащий на колене. Свет от окна отражался в черном глянце экрана.
— В процессе.
— Не затягивай. Три дня — и новый документ будет готов.
— Понял.
Разговор оборвался. Никаких «до свидания», никаких пожеланий удачи. Им это было не нужно.
Он думал о том, как всё начиналось. Три месяца поисков. Требования простые: рост, телосложение, возраст — плюс-минус пять лет. Лицо — не похожее на кого-то, а именно «забывающееся», из тех, что перестают существовать в памяти уже через минуту после того, как отвернешься. Ему нужен был человек-пропуск, пустое место, которое можно заполнить любым смыслом.
Нашел на вокзале. Тот сидел на скамейке третий час. Ни к кому не обращался, ничего не просил. Просто человек, у которого закончились причины идти куда-то еще. Вокзал был забит людьми, но этот мужчина находился в каком-то вакууме. Он смотрел в пустоту, его пальцы бездумно перебирали край кармана ветровки.
— Курить есть? — спросил он тогда, присаживаясь рядом. Не сразу, не в упор — соблюдая дистанцию.
Мужчина протянул мятую пачку, не глядя. Его пальцы были желтыми от табака, ногти обломаны под корень.
— Оставь себе.
Помолчали. Мимо прошел наряд, скользнул равнодушным взглядом по скамейке — они давно перестали замечать таких, превратив их в часть архитектурного фона.
— Жить есть где?
— Есть где посидеть.
— Могу предложить дело на пару недель. Хороший номер, нормальная еда. Работа не пыльная. Просто присутствовать.
— И это всё?
— Всё.
Тот пожал плечами.
— Ну давай.
Три раза он приводил его в номер 307. Столик у окна выбрал специально. Царапину на столешнице оставил сам — вечером, до её прихода. Дорогой номер, дорогой алкоголь — и едкий запах хозяйственного мыла, пропитавший его одежду. Диссонанс работал безотказно. Память не держит целое, но крепко держит несоответствие. Она унесет с собой не лицо, а этот контраст между люксовым комфортом и дешевизной быта.
Он не планировал, что руки задрожат. Но когда наливал себе в третий раз, за той самой царапиной, пальцы подвели его. Заметил это с раздражением: тело решило участвовать в разговоре, которого он не планировал. Про Тулу не ожидал услышать. Спросил из необходимости заполнить время — получил ответ про уток, которых больше нет. Смеялся тогда искренне, не по сценарию, и сразу понял, что искренность — самая опасная валюта в его деле. Она — дефект. Она заставляет думать о том, что происходит вне протокола.
В последний вечер всё было готово. Одежда — его размера, его марки. Телефон — новый, с единственным номером. Он убрал аппарат во внутренний карман пиджака и вышел.
На улице воздух был тяжелым. Низкие облака цеплялись за крыши старых девятиэтажек. Он зашагал к автобусной остановке, каждый шаг выверен. Улицы здесь были узкими, освещение — тусклым, желтоватым.
На остановке стояла женщина с коляской — та самая. Стояла к нему спиной, кутаясь в тонкое пальто. Обернулась на звук шагов, и на секунду их взгляды встретились. В её глазах — лишь усталая решимость. Она знала, что этот мир не предлагает подарков, только сделки.
Он отвернулся, глядя на пустую дорогу. Автобус подкатил, обдав их облаком выхлопа. Он пропустил женщину вперед, подождал, пока тяжелые двери закроются, и остался на месте. Автобус уехал, увозя чужую жизнь в серое утро.
Он повернул в узкий переулок к мусорным контейнерам. Достал телефон. Экран был холодным. Одно нажатие — и всё закончится. Палец замер на сенсоре. Рука не подчинилась. Он стоял, слушая, как капает вода из сломанной трубы — тот же звук, что в его ванной, только громче, отчетливее, будто город решил напомнить одну и ту же мысль дважды. Он смотрел на отражение огней в луже, где бензиновые пятна переливались радугой.
Он не бросил телефон в контейнер. Положил его в дальний угол, за обшарпанную стену трансформаторной будки. Достал сим-карту, переломил пополам — тонкая плата хрустнула в пальцах.
Дождь начался, мелкий, противный. Он не раскрыл зонт. Шел прямо, не оглядываясь. На углу был магазин — тот самый. Он зашел, подошел к отделу бытовой химии. Взял брусок мыла — тяжелый, шершавый.
— Пакет нужен? — спросила кассирша.
— Нет.
— Двадцать три сорок.
Он отсчитал мелочь, положил на прилавок, забрал брусок, не дожидаясь чека.
Вышел на улицу. Пошел к вокзалу. Сел на ту же скамейку. Достал кусок мыла из кармана, вертел его в руках, чувствуя грубую текстуру обертки. Мимо проходили люди, каждый со своей ношей. Кто-то окликнул сзади — незнакомое имя, не его. Он не обернулся. Дождь стекал по лицу, собираясь каплями на подбородке. Он продолжал вертеть мыло в пальцах, глядя на цифры табло. Завтра нужно будет купить билет — куда угодно.
Поезд отходил от перрона, медленно набирая ход. Колеса мерно постукивали, звук растворялся в дожде. В кармане пальто мыло стало влажным, краска на обертке начала расплываться синими пятнами. Он поднялся, оправил полы плаща и пошел к выходу.
Глава 3. Швы
Куртку она отнесла в ателье на третьей неделе, когда нитки на локтях окончательно превратились в бахрому, цеплявшуюся за дверные ручки и края сумок. Мастерская находилась в подвале жилого дома — вход со двора, за мусорными баками, чья крышка всегда была приоткрыта, источая запах гниющей листвы и старого пластика. Вывеска «РЕМОНТ ОДЕЖДЫ» висела криво, без апострофов и заглавных букв.
Внутри стоял тяжёлый, спёртый воздух: смесь машинного масла, дешёвого порошка и пыли. Женщина за старой «Чайкой» не подняла головы, продолжая строчить — звук иглы, пробивающей ткань, был резким, механическим, похожим на непрерывную короткую очередь. На гвозде рядом с машинкой висел календарь трёхлетней давности, открытый на апреле, — то ли забыли перевернуть, то ли перестало иметь значение, какой сейчас месяц.
— Что у вас? — голос женщины был низким, лишённым доброжелательности.
— Подкладка. Везде.
Женщина отложила работу, резко дёрнув рычаг. Взяла куртку, выворачивая рукав наружу. Её пальцы — в узлах сухих жил, с застарелыми следами от проколов иглой — прошлись по шву на локте.
— Дешёвая вискоза пополам с синтетикой, — констатировала она, не глядя в лицо. — Экономия на спичках. Такую хоть перешивай, хоть нет — через полгода снова полезет.
— Мне бы просто зашить. Чтобы не вываливалось.
— Зашить-то зашью. — Женщина посмотрела на неё, оценивая как часть общего износа вещей, приносимых сюда. — Двести рублей. Завтра к пяти.
— Мне нужно сегодня.
— Сегодня не успею, у меня очередь.
Вдоль стены стояли три пустых стула, обивка на которых протёрлась до самой фанеры. Очереди не было. Она не стала спорить. Кивнула, оставила куртку на прилавке, вышла на улицу без неё. Холод сразу вцепился в свитер.
Метро в этот час было полупустым. Она села у окна, глядя на своё отражение. Напротив сидел мужчина в рубашке навыпуск — обычной, дешёвой, не той, — читал что-то в телефоне. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки. Не дрожат ли. Руки были неподвижны. На следующей остановке он вышел, не обернувшись.
Телефон завибрировал в кармане брюк.
«Работает завтра адрес Некрасова 14 кв 22 в 19:00 предоплата на карту».
Она напечатала «ок», отправила, убрала телефон. Старуха у дальней двери разговаривала сама с собой, ровно, монотонно: «Хлеб. Молоко. Заплатить за свет. Хлеб».
В тот же вечер, по расписанию, был другой адрес — панельная девятиэтажка на другом конце города, обычный вызов, ничего примечательного. Открыл мужчина лет тридцати пяти, в футболке с растянутым воротом, за его спиной работал телевизор — какое-то ток-шоу, звук приглушённый до неразличимых слов, только смех из зала волнами накатывал и стихал.
— Проходи, — сказал он, отступая в сторону.
Квартира пахла лапшой быстрого приготовления и сигаретами, выкуренными прямо на кухне, у открытой форточки. На холодильнике магнитом держался календарь турагентства с фотографией моря, на которое, судя по пыли на магните, никто уже давно не собирался.
Она сняла куртку, повесила на спинку стула — привычным движением, автоматическим, как включают свет, входя в тёмную комнату. Мужчина щёлкнул выключателем в спальне, свет там был жёлтым, тусклым, единственная лампа без абажура свисала на скрученном шнуре.
— Пить будешь? — спросил он.
— Нет.
Он кивнул, не настаивая. Разговора не было — ни про Тулу, ни про сквер, ни про что-либо ещё. Только необходимые слова, произнесённые по необходимости, и тишина, которая заполняла всё остальное время. Она смотрела в стену, где отклеился край обоев, обнажив жёлтую штукатурку под ним, похожую на старый синяк.
Когда всё закончилось, мужчина уже возился с чем-то в другой комнате — доносился звук выдвигаемого ящика, потом снова телевизор, громче прежнего. Она оделась, взяла деньги, оставленные на тумбочке безо всякого конверта, просто мятыми купюрами, как оставляют чаевые.
— Бывай, — сказал он из соседней комнаты, не выходя.
— Бывай.
В подъезде пахло кошками и сыростью бетона. Она спускалась по лестнице, считая пролёты, — привычка, оставшаяся ещё с детства, с того дома, где лифт не работал большую часть года.
Дома — комната в коммуналке, доставшаяся от прежней жилички вместе с продавленным диваном и запахом чужого табака, который она так и не смогла вывести, — она первым делом сняла свитер, повесила на спинку стула, села к столу. На столе лежал конверт — тот самый, ещё не тронутый.
Она открыла ноутбук — старый, с треснувшей крышкой на петле, которая каждый раз скрипела. Набрала в поиске имя.
Сергей Андреевич Волков.
Выпало три страницы результатов. Однофамильцы, тёзки, страница в соцсети человека шестидесяти лет с внуками на аватарке, некролог годичной давности из другого города. Она листала долго, методично.
На пятой странице — заметка из районной газеты двухлетней давности: «В производственной аварии на объекте погиб рабочий. Личность устанавливается». Внизу заметки — название предприятия, набранное мелким шрифтом, почти неразличимым: завод железобетонных изделий на окраине, в промзоне у Кольцевой.
Она записала адрес на обороте старого чека, сложила бумажку вчетверо, убрала в карман джинсов.
Завод она нашла в субботу, во второй половине дня, когда работы у неё не было. Ехала на автобусе почти час, потом ещё минут двадцать шла пешком вдоль бетонного забора, из-за которого торчали ржавые конструкции кранов, неподвижных, как скелеты вымерших животных.
Проходная была на замке, стекло в окошке — треснутое, заклеенное скотчем изнутри. Рядом, у шлагбаума, курил охранник в форменной куртке не по размеру.
— Мне бы узнать про несчастный случай, — сказала она, подойдя. — Года два назад. Рабочий погиб.
Охранник затянулся, посмотрел на неё без особого интереса — так смотрят на человека, который явно ошибся адресом, но выяснять это не хочется.
— Тут таких случаев на моей памяти три было. Вам какой?
— Личность не установили сразу.
Охранник хмыкнул, стряхнул пепел в консервную банку у ноги.
— А, этот. Помню. Приезжий он был, без документов почти, оформлен через контору какую-то однодневную, вообще непонятно, чей. Начальство тогда две недели бегало, оформляли задним числом.
— А имя узнали?
— Да какая-то бумажка потом пришла, что опознали. — Охранник посмотрел на неё внимательнее. — Вы кто ему, родственница?
— Знакомая.
— Ну, знакомая. — Он снова затянулся. — Тут родственников за ним не объявилось, если вам это интересно. Ни одна собака не пришла. Мужики скидывались на похороны, из своих.
— На каком кладбище?
Охранник назвал — дальнее, за городом, куда ходит один автобус два раза в день. Она поблагодарила, пошла обратно вдоль забора, мимо неподвижных кранов, мимо ржавой арматуры, торчащей из бетонных плит, сваленных штабелями у самой дороги.
В четверг она снова пришла к отелю — не потому, что ждала сообщения, сообщений не было, — просто маршрут шёл мимо, к другому объекту через два квартала. Она остановилась на противоположной стороне улицы, посмотрела на светящуюся вывеску, на стеклянные двери, на портье за стойкой — того же самого, узнала его сутулую спину даже сквозь стекло.
Постояла минуту. Дошла до угла, где обычно сворачивала, — и не свернула. Перешла улицу, зашла внутрь. Воздух в холле пах клинингом и дорогим парфюмом.
Портье поднял голову раньше, чем она приближилась к стойке.
— Здравствуйте, — сказал он. — Вам номер?
— Мне нужна информация. Про постояльца. Триста седьмой.
Портье моргнул, и в этом движении век было что-то, что она не сумела бы назвать словом — узнавание, которое он сразу же попытался спрятать.
— Мы не даём такую информацию.
— Он умер. Я была на опознании.
— Соболезную. — Портье опустил взгляд на выключенный монитор. — Мы всё равно не даём такую информацию.
— Мне нужно только знать, снимал ли он номер сам. Или через кого-то. По брони.
— Девушка. — Он посмотрел на неё снова. — Я на этой стойке восемь лет. Я вам ничего не скажу, потому что мне нечего вам сказать. Люди снимают номера. Разные люди. Я не спрашиваю паспорт у каждого второго.
— У него вы спрашивали. Три раза.
Портье замолчал. За его спиной лифт с тихим звоном открыл двери, но никто не вышел.
— Идите домой, — сказал он наконец, тихо. — Правда. Идите домой.
Она вышла на улицу, где дождь уже кончился, но асфальт всё ещё держал в себе его влажный блеск, отражая фонари длинными жёлтыми полосами.
Мать позвонила сама — редкость.
— Ты как? — спросила мать без предисловий.
— Нормально.
— Голос не такой.
— Какой не такой?
— Не такой, — повторила мать.
Она подошла к окну с телефоном у уха. Голубь на карнизе сидел, нахохлившись.
— Знакомый умер, — сказала она вдруг, сама не зная зачем.
Пауза на том конце тянулась дольше, чем требовалось для простого сочувствия.
— Близкий? — спросила мать.
— Не знаю.
— Как это — не знаю?
— Виделись три раза, — сказала она. — Больше не увидимся.
Мать помолчала. Потом сказала:
— Приезжай на воскресенье. Будет пирог.
— С чем?
— С капустой. Как ты любишь.
— Я не люблю с капустой. Я люблю с яблоком.
— А, ну да, — сказала мать без малейшего смущения. — С яблоком тогда.
Они распрощались быстро, по-деловому. Голубь снялся с карниза и улетел куда-то за крышу.
В воскресенье она приехала к матери, как обещала. Пирог с яблоком стоял на столе, накрытый полотенцем, ещё тёплый.
— Садись, — сказала мать. — Чай сейчас налью.
Она села на своё место — угловое, у окна. Мать поставила чашки, разрезала пирог, положила кусок на тарелку.
— Ты на кладбище ездила? — спросила мать вдруг, не поднимая глаз от заварочного чайника.
Она замерла с вилкой в руке.
— С чего ты взяла?
— Земля на кроссовках. У порога стояли.
Она посмотрела на свои кроссовки, забытые в прихожей, — действительно, у носка присохла рыжеватая глина, не городская.
— Ездила, — сказала она.
— К нему?
— Не совсем.
Мать разлила чай, села напротив, посмотрела внимательно — тем самым прищуром, в котором помещалась вся её жизнь.
— Ты во что-то ввязываешься, — сказала мать. Не вопрос, констатация.
— Нет.
— Ладно, — сказала мать, и по тону было ясно, что она не верит, но настаивать не будет. — Ешь пирог, остынет.
Они пили чай в молчании, которое не требовало заполнения. За окном темнело быстро, по-осеннему, фонари на улице загорались один за другим, будто кто-то методично шёл вдоль столбов, включая их по очереди.
Куртку она забрала в пятницу. Подкладка держалась крепко, шов был ровный, почти незаметный.
— Носите аккуратно, — сказала мастерица, протягивая куртку через прилавок. — Больше так не будет лезть.
— Спасибо.
Она надела куртку прямо в мастерской, застегнула молнию до самого верха. Ткань сидела туго, непривычно — новый шов ещё не разносился, тянул в плечах.
На улице было холодно, но сухо. Она пошла к метро своим обычным маршрутом, мимо сквера, где голуби, как всегда, топтались у пустой скамейки в ожидании крошек, которых никто не бросал.
У входа в сквер она замедлила шаг, но не остановилась. Прошла мимо, глядя прямо перед собой, и только у самого метро, спускаясь по ступеням в тёплый, спёртый воздух подземки, поймала себя на мысли, что весь путь считала шаги — не двенадцать минут, как раньше, а что-то другое, число, которому она не знала названия и не собиралась искать.
Внизу, на платформе, гремел поезд. Она вошла в вагон, села у двери, нащупала в кармане джинсов сложенную вчетверо бумажку с адресом кладбища. Не развернула. Просто держала между пальцами всю дорогу, пока поезд вёз её домой.
***
Она вышла на конечной. Поток людей схлынул, оставив платформу пустой, освещенной тусклыми лампами, которые мерцали с интервалом в несколько секунд. Она дошла до лестницы, поднялась наверх, в город, где ветер сразу ударил в лицо, принося запах дождя и остывшего бетона.
У подъезда она остановилась, нащупала в кармане связку ключей. Лампочка над дверью не горела. В кармане куртки, под подкладкой, лежала бумажка с адресом. Она приложила палец к кнопке домофона, дождалась звукового сигнала. Дверь потянула на себя, придерживая плечом. В подъезде пахло кошками и сыростью — знакомый запах, который всегда встречал её здесь, на втором этаже.
Поднявшись, она открыла дверь, вошла в комнату. Включила свет. На столе по-прежнему лежал конверт — нетронутый. Она положила рядом кроссовки, на подошве которых всё ещё оставалась рыжеватая глина с кладбищенской дорожки. Сняла куртку, повесила её на спинку стула. Шов на локте, аккуратный и плотный, был виден даже при слабом освещении. Она подошла к столу, открыла ноутбук. Экран на мгновение вспыхнул, осветив стену и продавленный диван. Ввела адрес завода в поисковик, потом нажала на иконку карт, разворачивая спутниковый снимок промзоны. На карте были видны только бесконечные серые прямоугольники цехов и ни одной живой точки.
Она взяла со стола старую кружку, налила воды из графина, сделала глоток. Вода была холодной, с привкусом железа из труб. Выключила верхний свет, оставив только экран ноутбука. Сидела так долго, глядя, как курсор мигает на пустой строке поиска, пока тишина в комнате не стала казаться почти осязаемой. На улице мимо окна проехал автомобиль, его фары на секунду разрезали темноту, высветив пылинки в воздухе, и тут же исчезли. Она подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. Внизу, на асфальте, стояли мусорные баки — те самые, что у ателье, или точно такие же в другом конце района. Она развернула бумажку, поднесла её к глазам, чтобы ещё раз сверить цифры, потом сложила обратно.
В дверь постучали. Коротко, два раза, как стучат соседи, когда просят соли или хотят о чём-то предупредить. Она замерла, глядя на ручку двери. Стук повторился — чуть настойчивее, глубже. Она не стала спрашивать «кто там», просто стояла, чувствуя, как внутри что-то сжимается, как тот самый шов на куртке, который тянул в плечах, если сделать резкое движение. Снова стук. Она подошла к двери, положила ладонь на металл, ощущая его холод. За порогом было тихо. Ни шагов, ни дыхания, только монотонный гул холодильника в коридоре. Она провернула ключ в замке, приоткрыла дверь на ширину цепочки. В узком коридоре никого не было, только пустая лестничная клетка, залитая желтоватым светом дежурной лампы, которая почему-то именно сейчас решила загореться. На коврике перед дверью лежал небольшой сверток, перевязанный бечевкой. Она наклонилась, подняла его. Ткань внутри была грубой, на ощупь напоминала ту самую вискозу, которую она относила в ремонт. Она занесла сверток в комнату, положила на стол рядом с ноутбуком. Развязала бечевку. Внутри лежала пара перчаток — кожаных, старых, с протёртыми до дыр кончиками пальцев. Она надела их. Кожа села плотно. Она выключила ноутбук, убрала бумажку с адресом в карман куртки, подошла к двери и вышла, не закрыв её на ключ. | |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация |
|
