Одно из моих главных жизненных увлечений - фридайвинг.
Для непосвященных объясняю: это ныряние на задержке дыхания без применения сложных технических средств.
Только маска и ласты…
Я много лет летал в Шейх на Красное.
И там в течение двух недель оттягивался по самой полной.
Глубина оказывает наркотическое действие, изменяя сознание.
И если поймать кураж, то ощущения непередаваемые: дышать уже не хочется вовсе. И наступает чувство растворения не только в море, но и во всей вселенной. И ты уже не просто ее часть, но она сама…
Впрочем, это состояние трудно описать словами, его надо испытать.
Да и речь пойдет о другом.
На коралловом рифе я примелькался. Плывешь вдоль него на глубине, а наверху народ снорклингом занимается.
В масках с трубками любуется обитателями рифа, которых там и не счесть.
И, разумеется, видят, как некий чудак темной тенью парит далеко внизу.
Там вдоль рифа проходит узкая терраса, отделяющая береговую полосу от синей бездны. И народ нередко теряет маски, которые на эту террасу и опускаются.
Глубина - где-то от 10 до 20 метров.
Но для обычного отдыхающего это слишком много. И меня несколько раз просили помочь..
Я не отказывал. Мне - в развлечение, а потерявшему - в радость.
Однажды сижу я на понтоне, надевая длиннющие ласты и ловя нужный настрой.
Подошел ко мне мужик лет сорока и как-то неуверенно начал разговор:
- Здравствуйте. Меня зовут Андрей. Простите за беспокойство, но могу я обратиться к вам с просьбой?
- Добрый день. Я Арсений. Слушаю вас.
- Моя спутница утопила маску случайно. Могли бы вы достать ее?
- Всё зависит от глубины, Андрей. Если она в пределах 25 метров, то могу.
- Там более мелко. Точно сказать не берусь, но никак не больше метров пятнадцати. Прошу вас, Арсений, достаньте ее. И я буду рад заплатить вам сто долларов.
- Почему так много? Она у вас японская "Туза Парагон" последней модели?
- Нет. Маска обыкновенная, итальянская. Но как вам сказать? Это подарок. И я не хотел бы…
- Хорошо. Показывайте, где она лежит.
Маску я достал. Там было всего-то 16 метров по глубиномеру.
Да, маска обычная. Неплохая для любителя. "Салвас Домино" с монолинзой. И стоит не больше 20 евро.
Продается везде. Купить такую проще простого…
Но, отдавая ее владельцу, я обратил внимание на фабричную надпись на ремешке: TI AMO.
И сообразил, что маска особенная. На обычных нет признаний в любви на итальянском языке.
Андрей пригласил меня в бар после ужина. Честно говоря, идти туда не хотелось, но я чувствовал, что история еще не закончена.
- Что будете пить, Арсений?
- Только сок. Алкоголь несовместим с нырянием.
- Вот ваша сотня. И моя искренняя благодарность.
- Послушайте, Андрей. Тут что-то не так. Ведь вознаграждение не соответствует проделанной работе.
- Еще как соответствует! Не стану лукавить, эта маска моей жены. Я ее купил в подарок год назад в Неаполе. Вы ведь заметили, что на ремешке есть нестандартная надпись. А сейчас жена гостит у мамы в Хакассии, а я… Якобы в служебной командировке на военном полигоне, где заблокирована сотовая связь. Вместе с Интернетом. Вы понимаете?
- Понимаю. И вы взяли маску жены для своей спутницы. И купить точно такую же, в случае потери, не получится.
- Мне нечего к этому добавить, Арсений.
И хорошо, что я отказался от алкоголя. Иначе рассказал бы ему анекдот в тему.
“Она уехала к маме в деревню, а он в деловую поездку на Камчатку. Через пару дней они случайно встретились на египетском пляже…”
- Андрей, я не возьму деньги. Ваша история вызвала во мне сочувствие. Считайте мою помощь проявлением мужской солидарности.
- Нет, Арсений, прошу вас… Не возражайте. Так будет правильней.
И я взял эти сто баксов, вспомнив парадоксальную фразу: “Когда занимаешься любимым делом, то не понимаешь, за что тебе еще и платят!”
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
