Мы с Витьком сидели на скамейке нашего двора. Двор состовляли два дома барачного типа, коридорной системы, с большими кухнями.
Вечернее солнце ласково припекало, мы лениво перебрасовались словами. Мне предстояла военная служба. А вот Витёк сумел, отмотаться от армии, и уговаривал меня помочь мне в этом неправедном деле, но я наотрез отказался. Мне хотелось перемен, новых впечатлений. Служба меня не пугала и я жил в ожидании призыва, радуясь жизни.
Женщины мелькали в окнах кухонь, готовя ужин для своих близких, не обращая на нас внимания.
Мимо, позванивая, прошёл трамвай, сверкнув стёклами вагонных окон. И вдруг мы замерли, уставившись на двух парней, вошедших в наш двор. По московским неписанным правилам вход во двор чужим был небезопасен. Но это было не самым главным. Главное было в другом. Один из них радостно и торжественно нёс в руках огромный букет. Букет был не только огромным, он был ярким, из разных красивых цветов. От этой яркости рябило в глазах. Нам, конечно, был известно, что в особых случаях женщинам дарят цветы, но чтобы цветы так парадно принести в подарок девушке...
- Зойке!- бросил я.
- Точно ей!- Ощетинившись, согласился Витька. И не говоря ни слова мы двинулись к парням.
- К Зойке?- Спросили мы.
-Да, к Зое,- радостно ответили они.
Рядом была наша пожарная лестница, на кторую мы заберались как воробьи, и пели блатные песни. Букет моментально оказался в наших руках, мы действовали слаженно и синхронно, не говоря ни слова, начали бить ребят этими же цветами, а потом для верности об пожарную лестницу. Изуродованные головки цветов сиротливо лежали на земле. Букета не стало.
Из кухни послышались голоса женщин.
- Это же наши творят!
- Ах! Паразиты! Что же вы делаете!
Мы не обращая внимания на крики женщин развернули парней и дав им по прощальному пинку, вернулись на прежнее место.
Выбежала Зоя. Наша Зояна. Жуть красивая, с распущенными косами, сердито сверкая огромными синими глазами, глазами, которые мы обожали всем двором. Увидев уничтоженный букет, бросилась в нашу сторону.
- Сволочи! Ублюдки!- Кричала она. Мерзавцы! И вцепилась своими коготками, сначало в моё лицо, а потом и в Витькино. Кровь из царапин стекала по нашим скулам.
- Так их Зоя! Мы ещё матерям расскажем. Хулиганы!- возмущённо кричали женщины из кухни.
Мы вырвались из её яростных ногтей и молча прошли мимо зоиных ухажёров, растерянно стоявших возле дворовой калитки.
Зоя не понимала, она не понимала, что этим букетом было задето наше самолюбие.
Мы только сейчас поняли, что можно и девушкам дарить цветы. Но вся обида заключалась в другом, в том, что её обожатели сделали это раньше нас.
Еще далёко мне до патриарха,
Еще на мне полупочтенный возраст,
Еще меня ругают за глаза
На языке трамвайных перебранок,
В котором нет ни смысла, ни аза:
Такой-сякой! Ну что ж, я извиняюсь,
Но в глубине ничуть не изменяюсь.
Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда!
Полночный ключик от чужой квартиры,
Да гривенник серебряный в кармане,
Да целлулоид фильмы воровской.
Я как щенок кидаюсь к телефону
На каждый истерический звонок.
В нем слышно польское: "дзенкую, пане",
Иногородний ласковый упрек
Иль неисполненное обещанье.
Все думаешь, к чему бы приохотиться
Посереди хлопушек и шутих, -
Перекипишь, а там, гляди, останется
Одна сумятица и безработица:
Пожалуйста, прикуривай у них!
То усмехнусь, то робко приосанюсь
И с белорукой тростью выхожу;
Я слушаю сонаты в переулках,
У всех ларьков облизываю губы,
Листаю книги в глыбких подворотнях --
И не живу, и все-таки живу.
Я к воробьям пойду и к репортерам,
Я к уличным фотографам пойду,-
И в пять минут - лопаткой из ведерка -
Я получу свое изображенье
Под конусом лиловой шах-горы.
А иногда пущусь на побегушки
В распаренные душные подвалы,
Где чистые и честные китайцы
Хватают палочками шарики из теста,
Играют в узкие нарезанные карты
И водку пьют, как ласточки с Ян-дзы.
Люблю разъезды скворчащих трамваев,
И астраханскую икру асфальта,
Накрытую соломенной рогожей,
Напоминающей корзинку асти,
И страусовы перья арматуры
В начале стройки ленинских домов.
Вхожу в вертепы чудные музеев,
Где пучатся кащеевы Рембрандты,
Достигнув блеска кордованской кожи,
Дивлюсь рогатым митрам Тициана
И Тинторетто пестрому дивлюсь
За тысячу крикливых попугаев.
И до чего хочу я разыграться,
Разговориться, выговорить правду,
Послать хандру к туману, к бесу, к ляду,
Взять за руку кого-нибудь: будь ласков,
Сказать ему: нам по пути с тобой.
Май - 19 сентября 1931
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
