я сам не очень верю в экранизацию этого, но у меня взяли на то разрешение наши кинематографисты из института культуры...
Истории моего детства всегда светятся, даже в темноте зимней ночи. Когда за окном пурга, а дома тихо-тихо, я могу отправиться в мир воспоминаний ребенка. Залитый зеленью крошечный лиман с таинственными, удивительными рыбами. Я стою над водой, считая пузыри. Раз, два и три… Меня зовет бабушка, поэтому ныряю в тайну сплетающихся плющей.
За черепной коробкой. Дождь, зелень, пот. Униформа армейского построения. Локоть подполковника прилип к стеклу автомобиля изнутри, носиком тянется ко мне, к ребятам. Мы бежим кросс. Мир буквально на миг сконцентрировался в левом колене, свернулся яркой точкой, ноющим импульсом, и прошел куда-то, в сторону.
Я стою под огромной шелковицей, дурманящей ароматом. Жирные термитники ягод блестят в гуле алого, раскинувшегося по холмам станицы вечера. Журчит песня. Дерево как-то плавно и незаметно чернеет, а за узором ветвей – брызгами звезды, и почему-то слезы. Я вспоминаю свое колено с красивым узором ссадин. Я сижу на толстой ветке, над планетой, и смотрю в небо. Млечный путь замирает царапиной. Бабушка и дедушка смотрят телевизор где-то очень далеко, в ненастоящем мире.
Это – жизнь, настоящая жизнь, пойми, с размаху шепчет солдат в пыльное зеркало. Он прикасается к крестику на груди и читает Отче наш. Рисует крестик напротив лица, прикасается лбом к холоду. Выдыхает. Я знаю один секрет, он очень прост. Над твоим небом царапают стекло вороны. В их серых лапах мертвые звезды. Когда ты вернешься домой, я буду с тобой всегда.
Кисточки огня. Треск проводов. Мое детство плавится под жаром сжатых пальцев. Мне не надо больше опрокидывать голову, чтобы видеть звезды. Мне не надо лезть на самое большое дерево, чтобы плакать. Я лежу на спине, в сортире. Мир сместился в печень. Нечего больше хотеть, и нечего ждать. Тонкая струйка тепла течет, разделяя пополам свет и все остальное.
Я вращаюсь вдоль своей оси. Я представляю себя землей. Книжный шкаф смотрит на меня сверху вниз, как Солнце, да, я улыбаюсь. Темнеет в моих глазах, солоно в моем рту, я опрокидываю пол на себя. Все, что от меня остается - это дыхание земли, чуть сырое вращение и что-то такое, не передаваемое ни словами, ни картинками.
За окном снег. Мне хорошо, я чувствую, что этот миг растягивается в бесконечность и будущего никогда не наступит. Тонут и опускаются на дно минуты. Прошло детство, армия выпорхнула из моей жизни алой жар-птицей.
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
