И вышли две медведицы из леса и растерзали из них сорок два ребенка.
(4-я книга Царств, глава 2)
Все мы дети, внуки и правнуки Великой войны, кто не понимает этого, тот живет в пустоте. Рассказываю так, как слышал.
41-й
Нина Сергеевна, матушка моя, четырех лет от роду попала под оккупацию. Бабка отправила её на лето в родную деревню, в Смоленщину. Лето было года сорок первого.
Бабушка моя Аня, Анна Дмитриевна, три раза рвалась девку спасать. На поручнях вагонных висела по двенадцать часов. Нет, ссаживали с поезда - прифронтовая зона, ясно?
Пришли немцы.
Мамка моя жила в сарае с бабкой Аграфеной и с бабкой-заловкой Марией. Избу под штаб немцы заняли, хорошая изба была, зграбная. Сволочи на Москву двигали. В бинокли Кремль рассматривать.
Особо не трогали, так только - кур всех повыели, да скотину отстатнюю с дворов свели.
Кроме одной коровы (про корову эту я вам потом расскажу).
Зима. Декабрь.
Помнит мать: немецкие кухни полевые стояли. Рядом машины со снарядами и прочим военным имуществом. Ветер очень сильный был. Искры от кухонь этих летели во все стороны. А крыши-то соломенные.
Всё загорелось, сразу, - вся деревня. Немцы только в подштанниках прыгали и орали.
Мать моя, четырехлетняя девочка, в чем была, в том и побежала, - ночная рубашонка по колено, шубейка сверху да валенки на босу ногу, все. Побежали. Бежать через поле по снегу, тридцать гектаров наискосок. В ближний лес, по смоленской привычке. Дошло дело до снарядов. Взрывы, вопли, ад кромешный.
Декабрь. Спрятались в лесу под елками. Наутро у мамки моей ноги отнялись. Полгода не ходила и не разговаривала. Вышли из лесу, зашли в деревню. Одни угли, трупы да стерин овин на отшибе, стоит так, как будто ничего и не было. Немцев уже и след простыл.
Жила вся деревня в этом самом стерином овине. В тесноте да не в обиде, как говорится. Сорок человек на двадцать метров. (Видел я этот овин).
Восемь человек Богу душу отдали, пока НАШИ не пришли.
НАШИ
Где-то весной сорок второго, а может и сорок третьего, время под оккупацией вещь непонятная, пришли в деревню Еременское Гжатского района Смоленской области Наши. Пришли они так: шла бабка Мария по воду на ключ, только ведром зачерпнула, а из кустов напротив:
– Слышь, тетка, немцы в деревне есть?
Бабка ведро уронила.
- А вы кто?
- Да свои мы, тетка, наши.
Выходят из кустов три парня в советской форме, молодые, красивые, худые только
Бабка в рёв:
- Родненькие вы мои, да нет немцев у нас уже год как, погорельцы мы. Молочка хотите?
(про молоко я потом расскажу)
ПЛЮШЕВЫЙ ЗАЙЧИК И БУТЫЛКА СУФЛЕ
Привезли мамку мою в Москву только в начале сорок четвертого, когда Москву «открыли», то есть можно уже было приехать, не прифронтовой город. Дома она не была почти три года - оккупация, пожар, болезнь...
Дед и бабка мои всё думали, что подарить ребёнку. Война, карточки, голодуха. Одна работа до упада.
У деда был доп. паек или карточки какие-то особенные - кузнец оборонного завода все же.
Вот этот-то паек и дедов пиджак, заодно, сменяли на рынке на подарки – плюшевого зайчика и бутылку суфле. Матери зайчик очень понравился. Она с ним потом не расставалась, игралась, воспитывала, выгуливала, кормила понарошку, наряжала в тряпочки.
А суфле… Что было за «суфле» такое – непонятно. Она же приехала из деревни. Худо-бедно, а молока, хоть кружку в день-два да пила. Была в деревне корова, одна единственная, после пожара оставшаяся. Собрались селяне, двадцать с лишним душ женского полу, да детишки, да три подростка, да два старика, стали думать, что с этой коровой делать. Подумали… староста, немцем поставленный приговорил: сколько есть молока – всё детям отдавать.
Не понравилось, в общем, матери это суфле - тягучее, слащавое, на сахарине - на молоко совсем не похоже. Глотнула пару раз, больше не стала. Бабка моя посмотрела на это дело, вспомнила дедов пиджак, села на стул и заплакала.
- Ма, ты чего плачешь?
- Да так, девонька моя, так…
Это "суфле" мать на всю жизнь запомнила. А старосту, Стеря его звали, чей овин был, чье молоко дети пили, потом посадили на десять лет за сотрудничество с врагом.
47-й. ХЛЕБ.
Сидим на кухне, мать собирает крошки со стола в горсть и ест.
- Ма?
- В сорок седьмом отменили карточки, а денег не выдали еще. Мы тогда с твоим дедом пошли в булошную на хлеб посмотреть.
Дорогая передача! Во субботу чуть не плача,
Вся Канатчикова Дача к телевизору рвалась.
Вместо, чтоб поесть, помыться, уколоться и забыться,
Вся безумная больница у экрана собралась.
Говорил, ломая руки, краснобай и баламут
Про бессилие науки перед тайною Бермуд.
Все мозги разбил на части, все извилины заплел,
И канатчиковы власти колят нам второй укол.
Уважаемый редактор! Может лучше про реактор,
Про любимый лунный трактор? Ведь нельзя же, год подряд
То тарелками пугают, дескать, подлые, летают,
То у вас собаки лают, то руины говорят.
Мы кое в чем поднаторели — мы тарелки бьем весь год,
Мы на них уже собаку съели, если повар нам не врет.
А медикаментов груды — мы в унитаз, кто не дурак,
Вот это жизнь! И вдруг Бермуды. Вот те раз, нельзя же так!
Мы не сделали скандала — нам вождя недоставало.
Настоящих буйных мало — вот и нету вожаков.
Но на происки и бредни сети есть у нас и бредни,
И не испортят нам обедни злые происки врагов!
Это их худые черти бермутят воду во пруду,
Это все придумал Черчилль в восемнадцатом году.
Мы про взрывы, про пожары сочиняли ноту ТАСС,
Тут примчались санитары и зафиксировали нас.
Тех, кто был особо боек, прикрутили к спинкам коек,
Бился в пене параноик, как ведьмак на шабаше:
«Развяжите полотенцы, иноверы, изуверцы,
Нам бермуторно на сердце и бермутно на душе!»
Сорок душ посменно воют, раскалились добела.
Вот как сильно беспокоят треугольные дела!
Все почти с ума свихнулись, даже кто безумен был,
И тогда главврач Маргулис телевизор запретил.
Вон он, змей, в окне маячит, за спиною штепсель прячет.
Подал знак кому-то, значит, фельдшер, вырви провода.
И нам осталось уколоться и упасть на дно колодца,
И там пропасть на дне колодца, как в Бермудах, навсегда.
Ну а завтра спросят дети, навещая нас с утра:
«Папы, что сказали эти кандидаты в доктора?»
Мы ответим нашим чадам правду, им не все равно:
Удивительное рядом, но оно запрещено!
А вон дантист-надомник Рудик,у него приемник «Грюндиг»,
Он его ночами крутит, ловит, контра, ФРГ.
Он там был купцом по шмуткам и подвинулся рассудком,
А к нам попал в волненьи жутком,
С растревоженным желудком и с номерочком на ноге.
Он прибежал, взволнован крайне, и сообщеньем нас потряс,
Будто наш научный лайнер в треугольнике погряз.
Сгинул, топливо истратив, весь распался на куски,
Но двух безумных наших братьев подобрали рыбаки.
Те, кто выжил в катаклизме, пребывают в пессимизме.
Их вчера в стеклянной призме к нам в больницу привезли.
И один из них, механик, рассказал, сбежав от нянек,
Что Бермудский многогранник — незакрытый пуп Земли.
«Что там было, как ты спасся?» — Каждый лез и приставал.
Но механик только трясся и чинарики стрелял.
Он то плакал, то смеялся, то щетинился, как еж.
Он над нами издевался. Ну сумасшедший, что возьмешь!
Взвился бывший алкоголик, матерщинник и крамольник,
Говорит: «Надо выпить треугольник. На троих его, даешь!»
Разошелся, так и сыплет: «Треугольник будет выпит.
Будь он параллелепипед, будь он круг, едрена вошь!»
Пусть безумная идея, не решайте сгоряча!
Отвечайте нам скорее через доку-главврача.
С уваженьем. Дата, подпись... Отвечайте нам, а то,
Если вы не отзоветесь мы напишем в «Спортлото».
1977
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
