"...Я из бездны земной посылаю стихи..." Глава вторая
ПОВЕСТЬ
ГЛАВА ВТОРАЯ
Торк
Валерий Аркадьевич поёжился от холода – почему-то в эти апрельские дни в подвале было гораздо холоднее, чем в самый пик январских морозов. Чтобы согреться, он предпринял попытку исполнить несколько физических упражнений. Приседания получились вполне, а вот наклоны и повороты туловищем – не очень. Потолок в подвальном помещении заброшенного учебного корпуса был таким низким, что Валерию Аркадьевичу, с его метр восемьдесят, приходилось постоянно ходить в наклон. Когда уставала шея, он садился на топчан и руками массировал позвонки.
Валерий Аркадьевич Кротов был лицом без определённого места жительства. В свои сорок девять лет он без малого три года обитал в бетонных хоромах когда-то родного химико-технологического института, входившего в разветвлённую систему РАН. Вернее, сам институт находился гораздо дальше, почти в самом городе, и был давно уже приспособлен и переделан в развлекательный комплекс. Кто, когда и каким образом сумел практически за бесценок приобрести огромные учебные корпуса, добротные общежития для студентов и спортивный городок, по всей видимости, так и останется тайной – бывший ректор и проректор по хозяйственной части в одночасье разбились, когда совершали полёт на импортном вертолёте, оказавшимся их личной собственностью. А здесь, в этом здании, когда-то проводились научные исследования с опасными химическими соединениями и радиоактивными материалами. Поэтому он и был построен на отшибе, за чертой последних городских многоэтажек. Естественный радиоактивный фон вокруг корпуса был несколько повышенным, но людская молва в период оголтелой гласности такого наплела, что добропорядочные граждане и недобропорядочные бизнесмены обходили его стороной.
Двадцать пять лет назад Валерий Аркадьевич с отличием окончил обучение в этом самом институте, поступил в аспирантуру и получил приглашение занять место лаборанта в перспективной группе молодых исследователей, которую возглавлял знаменитый профессор Берсеньев – создатель того самого «гибкого железа», за формулой которого одно время охотились иностранные разведки. В курилке института поговаривали, будто бы профессора негласно охраняют не менее трёх товарищей из компетентных органов – так сказать, на всякий случай…
Дальнейшая жизнь молодого аспиранта и перспективного учёного складывалась настолько удачно, что со стороны могло показаться, вот он – баловень судьбы! Кандидатская диссертация стала заметным явлением в научных кругах, ряд научных открытий в составе коллектива Берсеньева вывело Валерия Аркадьевича в ряды ведущих сотрудников и преподавателей института, а вскоре он и сам возглавил лабораторию по разработке новейших полимерных композиционных материалов функционального назначения, названных впоследствии «наноматериалами». К такому багажу непременно требовалась красавица-жена, и она не заставила себя ждать. Валерий Аркадьевич женился так стремительно, что проснувшись на следующее после брачной ночи утро, ощутил себя глубоко семейным человеком, для которого статус мужа такая же естественная вещь, как горб у верблюда.
Вера Анатольевна стала не просто хорошей женой рассеянному и одинокому учёному, а разом заменила ему все женские ипостаси – была для него и матерью, и сестрой, и любовницей, и домохозяйкой, и ангелом хранителем. Редко, но встречаются такие женщины. Они немногословны, не надоедливы и не глупы. Они точно знают, что, когда и в какой последовательности необходимо делать, чтобы получить участок земли под дачу, встать в очередь на автомобиль, добиться положенной учёным мужам со степенью дополнительной жилплощади для кабинета, путёвки в престижный санаторий и так далее.
В дополнение ко всему, она сумела создать Валерию Аркадьевичу такой домашний быт и уют, что он искренне считал красивую и умную супругу даром неба и только что не молился на неё. Дочка Сашенька, родившаяся вскоре после свадьбы, дополнила лубочную картину всеобъемлющего семейного счастья, за которым не хотелось замечать некоторых шероховатостей в характере любимой жены. Её любовь к золоту вообще и к золотым украшениям в частности, её неуёмная страсть к накопительству, граничащая порой с мещанством, воспринимались супругом, как эдакая блажь, не стоящая серьёзного внимания. Ну, хочется ей иметь шкатулку, доверху набитую золотым барахлом – да ради бога! Ну, зациклилась она на том, что на сберкнижке должно быть не менее десяти тысяч рублей, даже если таких книжек у неё пять – и что? Да пусть! Зато у него полный гардероб лучших костюмов, зато у него столько свежих рубашек с накрахмаленными воротничками и кучей модных галстуков к ним, что институтские женщины единогласно окрестили Валерия Аркадьевича самым стильным мужчиной НИИ.
И всё казалось незыблемым, пока страну не охватила эпидемия перемен. Зараза перестройки, как генетическая мутация, изменила сущность и содержание огромного, жизнеспособного организма, каким был СССР. Словно охваченное сифилитическим недугом, некогда здоровое тело страны начало разлагаться, отторгая от себя куски кровоточащего, гниющего мяса. И никто не занимался лечением, болезнь была запущена.
Для института настали тяжёлые времена. Госфинансирование сократилось до смешного минимума, проекты закрывались, учёные-химики с мировой известностью по полгода не получали зарплаты, некоторые умудрились уехать на Запад, увозя с собой не только знания, но и плоды научных разработок, способных совершить технологическую революцию. Не все на новом месте сумели найти себя, но жили гораздо лучше своих оставшихся соотечественников. Валерию Аркадьевичу Кротову одному из первых в НИИ поступило предложение возглавить собственный институт полимеров в штате Оклахома с окладом двух российских губернаторов, виллой и почётным гражданством великой Америки.
Не поехал. Пошёл против воли любимой супруги, которая уже паковала вещи и договаривалась о скорейшем оформлении визовых документов. Услышав отказ мужа, она спокойно, как ребёнку, сделала ему внушение: «Валерий! В этой ситуации нет места глупым капризам. Времени катастрофически мало. Через две недели нужно отправить вещи, а через месяц мы вылетаем в Америку. Лучше помоги дочери упаковывать свои учебники и рабочие материалы по своей докторской. Это самое главное, о чём просили не забыть наши американские работодатели. Они люди серьёзные, поэтому подводить их – верх неприличия».
Но Валерий Аркадьевич первый раз был непреклонен. Не помогли ни более чем разумные доводы коллег по институту, ни вторичное приглашение от высокомерных американцев, ни ультиматум от жены. Первый раз на её красивом лице он заметил слёзы и морщинки. Причём, удивило супруга не сама слабость Веры Анатольевны, а её подоплёка – это были слёзы ярости и негодования. Ночью, закрыв дверь на кухню, чтобы не слышала дочь, она почти шипела: «Ты что делаешь?! Кому нужен твой глупый, неоправданный патриотизм? Родине? Так её уже нет. Твоей семье? Так нет же! Нам нужна Америка, хорошая жизнь, твоя высокая зарплата, престижный колледж, а затем и университет для дочери. Нам нужно будущее, а ты хочешь из-за идиотского патриотизма лишить нас всего. Ты что делаешь, Валера?»
Утром она взяла себя в руки и уже спокойным, почти механическим голосом выложила в лицо Валерию Аркадьевичу:
- Так вот что, мой дорогой супруг. В Америку мы с дочкой поедем в любом случае, даже без тебя. Для этого я все наши наличные средства через знакомых перевела в доллары по выгодному курсу, также поступлю и с золотом – оно постоянно в цене. Кроме этого я продаю квартиру. За неё тоже дают вполне приличные деньги. И последнее – я забираю все твои научные бумаги, дневники и черновики докторской диссертации. Там они помогут нам продержаться какое-то время.
- Но позволь, – изумлённый Валерий Аркадьевич попытался вставить хоть слово, но Вера Анатольевна властно перебила его:
- Не позволю, Валерий! Я тебе не позволю погубить наше с дочерью будущее. Оставшись здесь, ты обречёшь нас на нищету и прозябание. И сам в скором времени превратишься в спившегося интеллигента. У тебя есть выбор: либо ты до конца месяца принимаешь решение о поездке, либо мы едем без тебя, но ты должен будешь освободить эту квартиру. Это твой долг передо мной и дочерью. На этом – всё!
Так Валерий Аркадьевич Кротов стал лицом без определённого места жительства. Правда, его нельзя было назвать простым бомжом. Одежда, которую он носил, была всегда чиста и постирана. От него не воняло помойкой и нечистотами. Он не пил спиртосодержащие жидкости и за всё время лишь однажды попал в милицию, случайно оказавшись на митинге коммунистов. Но главное – он писал стихи и публиковал их в Интернете! В подвале, среди различной рухляди, имелся собранный им компьютер, а выход во всемирную паутину осуществлялся посредством мобильного телефона. Денег, конечно, уходило много, но Валерий Аркадьевич, он же – сетевой автор Торк (если прочесть справа налево, получится сокращённое от его фамилии), регулярно ходил подработать на оптовую базу, где всегда требовались грузчики. Так что хватала и на пропитание, и на оплату дорогого удовольствия.
Зато занятие поэзией мирило его с бытовыми неудобствами, с частым недоеданием и холодом. Интернет раздвигал мрачный неуют подвала, не позволял смотреть на жизненную ситуацию, как на нечто трагическое. Странно, но порой Валерий Аркадьевич ощущал себя почти счастливым. И стихи у него были сплошь о любви…
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
