Африканские страсти, помноженные на русский темперамент
Любимой подруге
с любовью и теплом
«Не забыть купить хлеб, молоко, картошку» - повторяла про себя Жанна, собираясь с работы домой. Она приподняла сумку, ойкнула и скривилась. Четыре бутылки с сиропом, каждая по литру, да еще килограмм творога и полкило сметаны – и не нужны никакие тренажерные залы. Хоть бутылками с сиропом уже заставлена целая полка под холодильником, но Жанна упорно таскала все новые и новые ёмкости с цветной жидкостью – халява. Её родная организация занималась торговлей этой сладкой продукцией, потому не прихватить несколько бутылок хотя бы два раза в неделю считалось у них в конторе дурным тоном. Чтобы быть как все и не чувствовать себя белой вороной, Жанна тоже промышляла мелкими хищениями. Она раздавала сироп по соседям и родственникам, но всё равно полка под холодильником никогда не пустовала и радовала глаз разноцветьем.
«Володька опять будет ругаться, лекцию прочитает о вреде воровства, Кодексом будет тыкать в нос… А ведь сам любит этот сироп, за день по пять литров водички выпивает, разбавленной как раз этим сиропчиком. Поворчит, поворчит и перестанет – не впервой» - успокоила себя Жанна и поехала домой.
Владимир «завелся» сразу же, как только увидел новые бутыли:
- Мы что, плохо живём? Я мало зарабатываю? Как сыр в масле катаешься! Я для чего тебе на стену вместо картин Уголовный Кодекс повесил? Просто так что ли? И на нужной статье он открыт. Ты хоть читала её? Сухари в тюрьму носить не собираюсь – слышишь?
- Да пошёл ты со своими статьями! Надоел уже! Вместо того чтоб бухтеть, лучше бы заезжал за мной на работу, чтобы я не таскала через весь город тяжести.
- Что-о-о-о? Надоел? – Володька, как любой мужчина, естественно уловил лишь одну фразу и сразу стал пунцовым.
- Да! Надоел! – Жанна подпёрла бока и стояла напротив супруга с вызывающе задиристым взглядом. – Все мужья как мужья, жёнам помогают, а ты только и знаешь, что болтологией заниматься.
- Ах, так?! – Володька начал озираться в поисках подходящего предмета для разборок. Надо сказать, что разборки в семье Гавриковых проходили всегда шумно, с битьём посуды, крушением мебели, но заканчивались всегда одинаково – примирением в супружеской спальне.
Тут взгляд Владимира сконцентрировался на сиропе, который супруга успела вынуть из сумки. Он схватил бутылку с клубничным наполнителем и, глядя в глаза Жанне, не отрываясь и не мигая, начал медленно раскручивать ёмкость над головой, а потом со звериным рыком отправил бутылку через всю кухню прямо в стену.
Оба уставились на место приземления сладкой «гранаты» – по стене терракотового цвета ползли ядовито-красные ручейки. Не отрывая взгляда от противоположной стены, Жанна взяла вторую бутылку с сиропом, размахнулась и отправила её вслед за сестрой-близнецом. Красно-зелёные разводы (вторая бутылка была с наполнителем из киви) напомнили Жанне кого-то из импрессионистов - видела она нечто похожее на художественной выставке, куда они ходили с мужем в прошлом году.
Все так же молча супруг подошёл к холодильнику, нагнулся, пошарил на полке и вытащил две бутылки сиропа: брусничного и ежевичного. Теперь, уже прицелившись, Владимир отправил и эти две бутылки не по прямому своему назначению, а потом азартно взглянул на Жанну и даже улыбнулся ободряюще и кивнул на стену, приглашая супругу к продолжению ваяния домашнего шедевра.
Жанна «на автопилоте» достала из сумки оставшиеся бутыли с сиропом и совершенно сознательно, как говорится, находясь в здравом уме и твердой памяти, сделала еще несколько мазков на импровизированной картине.
И тут началось! Бутылки летели одна за другой. В перерывах между бросками супруги любовались своим творчеством, уже совершенно забыв о ссоре. По-очереди подходя к полке с «красками», каждый тщательно выбирал цвет сиропа, как бы подбирая цветовую гамму для картины. Бутылки все глуше стукались о стену, на которой уже толстым слоем застыла липкая разноцветная масса, и лишь звон от стекол, падающих на кафельный пол, нарушал тишину.
Полка опустела, закончились «краски». Жанна с Владимиром стояли и словно завороженные смотрели на рук своих творчество, наблюдая за медленно стекающим сиропом. Трудно описать магнетизм этого зрелища. Тягучие капли наливались, разбухали, готовые сорваться вниз, но так и застывали в трещинках и ямках стены, лишь поблескивая осколками битого стекла. Крупные куски разбившихся бутылок, упав на кафельный пол, разлетелись мелкими цветными стразами по всей кухне, забрызгав мебель, плиту и соседние стены. Картина получилась очень живописная, благодаря разнообразному ассортименту и яркой цветовой гамме сиропной продукции, но больше всего Жанну умиляло, что треклятый Уголовный Кодекс тоже оказался залит сиропом. Тут как раз выглянуло солнышко и кухня словно заиграла всеми цветами радуги – зрелище настолько необычное и красивое, что Жанна с Владимиром невольно залюбовались скачущими по кухне разноцветными солнечными «зайчиками», а затем, не сговариваясь, оба отправились в любимую комнату – спальню. Примирение было настолько же бурным, как и сама ссора, предшествующая этому примирению.
Утро началось с уборки кухни. Сироп за ночь застыл, потому отскребать его было делом нелёгким. Пришлось позвонить на работу и отпроситься до обеда. Однако к обеду удалось вычистить лишь пол кухни.
- А давай оставим стену, как есть? – Предложил Володька, восторженно осматривая вчерашнее поле битвы. – Красота-то какая! Ведь специально захочешь такое сделать – не получится.
- Вот ещё чего удумал! Да мы же порежемся о стекло. Смотри, какие острые края торчат из сиропной массы.
- А ничего, я их, эти края подточу наждачком, они станут гладенькими. Ни у кого из наших знакомых такой красоты нет и никогда не будет. А у нас есть! Я еще и лаком сверху могу покрыть – настоящее художественное произведение будет. Давай оставим всё, как есть.
Но Жанна наотрез отказалась и ещё несколько дней они отмывали стену. Хорошо, что сын в этот момент был на каникулах у бабушки и не увидел безобразий, которые сотворили его азартные родители.
Говорят, все что ни делается – к лучшему. Сироп больше в доме не появлялся. С хищениями было покончено, Володька успокоился, а Уголовный Кодекс благополучно забыт. Еще бытует мнение, что на ошибках учатся, но это не в случае с семьёй Гавриковых. Им без стрессов и скандалов жизнь не в радость. На этом держится их счастливая семейная жизнь. А вулканическое происхождение ссор - результат долговременных исследований Жанны. Чем сильнее извержение супружеского вулкана по время домашних «потасовок», тем сладостнее супружеская любовь. Вывод, сделанный однажды Жанной, подкреплялся все новыми и новыми скандалами. Тем более что примирение с годами стало ощущаться ещё и материально.
Как-то перед приходом гостей, теперь уж и не вспомнится по какому случаю они должны были прийти, Жанна в очередной раз поссорилась с мужем. На примирение времени не оставалось, надо было «строгать» салаты, потому Жанна здраво рассудила и предложила супругу временное перемирие до того момента, пока гости не разойдутся. Предложить-то предложила, но забыла о том, что сдерживать себя не научилась без выброса адреналина, без пост-счастливых перемирий. И когда супруг во время застолья что-то буркнул в её адрес, Жанна «закипела». Совершенно не обращая внимания на гостей, сконцентрировав всё внимание только на Володьке, Жанна плеснула в лицо супруга горячим глинтвейном из ковшика, который держала в тот момент, собираясь перелить вино в графин.
- Ах так?! Ну, как хочешь! – Заорал, заводясь и радостно принимая скандал, разгневанный Володька, отфыркиваясь и шаря по мойке в поисках хоть какого-нибудь предмета, годного для броска. Потом нащупал старую мокрую кухонную тряпку, которой жена только что обтерла ковшик с глинтвейном, скомкал её и метко послал в сторону супруги.
Тряпка угодила в правый Жаннин глаз, он тут же начал слезиться и заныл.
- Ну, погоди! – Взвизгнула Жанна и заметалась по кухне, держа тряпку у глаза. Гости сидели притихшие и ошарашенные буйством чувств друзей. – Сейчас ты у меня получишь.
Владимир сразу понял, что случилось нечто неординарное и решил ретироваться – подальше от эпицентра Жанниного гнева. Он засеменил по коридору подальше от кухни и вдруг услышал тихий свист. Сработал инстинкт самосохранения – Володька плашмя упал на пол. И вовремя. Над ним пролетела чугунная сковорода, которую отправила вслед супругу разъярённая Жанна. Сковорода врезалась в книжные полки, взорвавшись фейерверком битого стекла, жареного картофеля и подсолнечного масла.
Все одновременно перекрестились, представив на месте полок голову Владимира, и дружно и громко вздохнули. Естественно – гости после этого не задержались, а Гавриковы, даже не убрав следы очередного побоища, отправились прямиком в супружескую спальню. Мириться, как обычно, по традиции.
Утром Жанна проснулась и не обнаружила рядом Владимира.
«Странно, куда это он в такую рань делся? Вроде выходной сегодня… Хотя… 10 часов утра – не так уж и рано. Это я что-то заспалась» - Жанна лениво, по-кошачьи потянулась, вышла из спальни и наткнулась в прихожей на остатки вчерашних разборок. Вспомнила, улыбнулась, взяла в туалете веник с совком и стала любовно подметать картофельно-стеклянное крошево. За этим занятием её и застал Владимир.
- Ты давно встала? – Чересчур ласковым тоном поинтересовался супруг. А услышав ответ, еще более нежно и трогательно произнёс. - Любимая, это тебе. Ты заслужила.
С этими словами супруг протянул Жанне небольшую красную коробочку. В таких обычно дарят драгоценности. Не веря своим глазам, Жанна открыла коробочку и ахнула – на атласной подушечке лежало невероятной красоты кольцо с изумрудом.
- Я тебя обожаю! – Жанна прижалась к супругу, смущенно отводящему глаза, и поняла, что любит его ещё сильнее.
– Раздевайся скорее, я сейчас, я мигом, только умоюсь. – Пробормотала Жанна, юркнув в ванную, одновременно примеряя кольцо и лихорадочно выдавливая зубную пасту из тюбика на зубную щётку. Любуясь кольцом и чистя зубы, Жанна перевела взгляд на зеркало и застыла в ужасе. Из зеркала на неё смотрела странная личность бомжеватого вида – всклоченные волосы, торчащие в разные стороны, громадный синяк нескольких оттенков от темно лилового до сочного бурого почти на пол-лица и разного размера глаза. Правый глаз был значительно меньше левого из-за припухлости, что создавало некоторый перекос лица в целом.
«Всё имеет свою цену, и даже мой синяк, - утешила себя Жанна, оценив размеры ущерба и успокоившись, - переживём, синяки - это дело проходящее. И правду говорят: бьёт, значит любит. Вон как Володька меня любит!» - Жанна еще раз полюбовалась на подарок мужа и приступила к маскировке временного неудобства на своём лице, предвкушая момент близости с супругом.
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
