Плотная толпа. Стоит единым монолитом. Не шевелится. Смотрит тысячеглазо на сцену. Ни одна эмоция не отражается на лицах. Над нею так же недвижимо застыли в воздухе сотни наполненных гелием воздушных кораблей, ракет, зверей и шаров.
Музыка бухает в уши, дергает, будто за веревочки, руки-ноги певца. Тот старается не вглядываться в массу, чтобы не сбиваться с ритма, не замораживать движения под ледяным спокойствием зрителей. В его голове мелькают планы:
- Отработаю программу и уеду. Никаких дополнительных номеров.
- Ну что ж они такие равнодушные?
- Идиоты тупорылые, их хоть учили улыбаться?
- Сокращу программу, хватит с них и половины.
- Чтоб я еще хотя бы раз сюда приехал? Да ни за какие два лимона!
Две дородные бабки пробрались вблизь сцены и громко приняялись обсуждать певца:
- Плохо поет, наша Машка в сто раз лучше эту песню выводит.
- Старый какой, зачем его приглоасили?
- Дергается как клоун, и это называется танец?
- Морда черная, как у последнего колхозника. Мог бы и выбелить себя ради сцены.
В этот момент над толпой взвился крик. Он был настолько пронзительным, что заглушил динамики. Зрители повернулись к сцене задом и стали внимательно наблюдать за развитием событий:
- Чего прешься? Отвали! Стой, где стоял! Не видишь? Ребенок!
В центре пьяной на 90 процентов и потому плохо держащейся на ногах кучи тел и в самом деле оказалась коляска с ребенком. Ее заслоняли от напирающих зрителей трое мордатых юношей с пудовыми кулаками и две огромные бабищи (одна из них, судя по всему - мать). Половину концерта они с легкостью очищали вокруг себя пространство, обороняя коляску с двухмесячным (не старше) малышом. Но противостоять многотысячной толпе, привлеченной к сцене эротичными па полуголой красотки на подтанцовке, им не удалось. Поэтому прибегли к последнему средству: крику.
- Ребенок! Ребенок! - заволновались зрители. Им удалось образовать коридор, в который вытолкнули агрессивных защитников вместе с коляской. Те еще что-то кричали, стараясь удержаться на отвоеванном было пространстве. Но толпа решила иначе: малышу в середине делать нечего. Нечего здесь делать и сопровождающим его взрослым.
Выплюнув на край площади инородные тела, живая масса вновь обратила внимание на сцену. Певец уныло заканчивал очередной номер.
Подчеркнуто изящно поклонившись, он развернулся и направился к выходу.
- Ублюдки! - процедил сквозь зубы в адрес хуторян.
- Закончил с вытьем? Вот и славно, будем смотреть на наших девушек! - раздался бодрый выкрик откуда-то из гущи. На сцену выпорхнули дебелые девицы с обесцвеченными по деревенской моде волосами и в собственноручно сшитых платьях по прошлогодней моде. Они затянули застольную, местного поэта и композитора. Толпа патриотично заулыбалась и с удвоенной силой принялась пить.
Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.
24 мая 1980
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
